Чёрная желчь

      Погода в Питере оставляла желать лучшего: с самого утра и до позднего вечера лили дожди, затапливая улицы города. Дренажная система справлялась скверно, поэтому обувь начинала хлюпать, как только любой местный житель переступал порог парадного входа.       Илья, перепрыгивая лужи, торопился на самолёт. Ещё туманное утро заволокло город в белую дымку. Можно было бы пошутить про локальный вейп-шоп, да только морось, летящая, кажется, отовсюду, не располагала к шуткам в принципе.       Как только мужчина входит в аэропорт, его тут же встречает недобрая весть: рейс задерживается на неопределенный срок. А учитывая дождь за окном, переходящий в грозу: переносят полет надолго. Ларионов тяжело выдыхает и усаживается на один из стульев, стоящих посреди павильона. Мужчина роется в кармане куртки и выуживает телефон. На линии раздается три гудка, прежде чем на том конце поднимают трубку:       — «Да, Илья?» — знакомый голос медиума раздается из динамиков.       Илья задумывается о своём, выпадая ненадолго из реальности, но полностью отключиться ему не дают:       — «Я чувствую, что ты волнуешься, что-то произошло?»       

Да…

      — «Самолёт задержали, и когда я буду дома, я понятия не имею», — мужчина склоняет голову, упираясь лбом в раскрытую ладонь.       — «Не переживай, всё хорошо. Я же не убегаю? Жду, родной», — телефон в руке тухнет, а старший чувствует, что возвращаться в квартиру ему всё тяжелее и тяжелее.       

***

      — Опять, Саш? — за спиной пришедшего хлопает дверь, отрезая мужчину от внешнего мира. Пробраться тихо в квартиру брата у Саши не вышло. Младший внимательно вглядывается в темноту коридора, где должен находится его родственник. Старший долго молчит в нерешительности, но все же тянет руку в сторону и щелкает выключателем. Олег столбенеет, не ожидая увидеть родного человека таким: красные глаза, кровоточащие губы, запыленные штаны, спутанные пряди волос. Альфа вздыхает, собираясь с духом, подходит к брату и уводит в свою комнату на обработку ссадин и ушибов. Последующие махинации над чужим телом проходят в полнейшей тишине. Саше сказать нечего: это не первый случай побоев от его второй половинки. Олег тоже помалкивает, ведь все уже было оговорено давно. И про чужие неконтролируемые эмоции, и про избиения, и про слабохарактерность дельты.       — Олеж, ну прости. Это последний раз, честно. Он же любит меня. Изменится, я ему помогу! Тем более, истинный же…       — Бьёт – не равно любит, Саш. И истинностью тут и не пахнет, это я тебе, как человек со стороны говорю. Не поможешь ты ему, пойми. Он тебя на дно тянет, — младший замазывает последние ссадины и закрывает тюбик с дурнопахнущей мазью: — Шур, люди не меняются, не мне тебя этому учить. Если хочешь – двери моей квартиры всегда для тебя открыты. Переезжай в любое время, — названный кивает и просить оставить одного, что и делает альфа.       История мнимой любви длится ещё несколько месяцев. И только после очередных побоев, насилу Сашу из чужой квартиры вытаскивает Олег, сам собирает вещи брата, его самого и уходит, на прощание хлопнув входной дверью пропахшей куревом квартиры.       

***

      

«Самолёт задержали»

Отправлено.

              «Удачи, Илюша. Хорошо добраться»       Прочитано.              

***

      Илья и сам не помнит, когда сумел влюбиться так: ярко, быстро, навсегда. Чувства возникли сразу, да вот конфуз — у Сашки была пара. Чужой запах и метка. Как потом выяснил Ларионов, у дельты, помимо очевидных признаков занятости, имелось огромное количество ссадин и синяков, а также букет проблем с доверием. Но мужчина ничего с этим сделать не мог. Лишь ходил по пятам, тяжело вздыхая на чужую ипостась.        Медиум прятался и убегал, как только понял природу чужих чувств. Боялся, что его опять отвергнут. Прикрывал чужую, почти затянувшуюся, метку на шее, пряча от кофейных глаз: то ладонью, то воротами водолазок, то разнообразными шарфами; да зеницы в другую сторону уводил в страхе открыться. Близко не подходил и к себе не подпускал. Как говорил сам Шепс «использованный альфа, а особенно меченый, никому не нужен». Говорил и улыбался, пока в ледяных глазах стыли мертвые озера. Просил не трогать ни его тело, ни его душу. Просил отпустить и забыть глупую любовь.       В тот момент менталист осознал, что Великий Медиум брошен.        Ларионов тогда долго бегал: носил цветы, из-за которых пришлось полностью измотать нервную систему Олега, который никак не хотел делится с другим альфой информацией о чужих вкусах. Чай, когда съёмки проходили в глухих деревнях и на морозе. Предлагал всегда собственный шарф и перчатки. Саша со временем стал добродушнее относится к ведущему: с благодарностью в глазах принимал и чаи, и шарфы с перчатками, да и цветы со временем тоже. Всегда красные. Всегда розы. Пока младший брат фыркал и принюхивался к чужому запаху, окутывающему дельту, говоря, что воняет, как от лесоповала и забивает все ноздри, Шура вновь беспамятно влюблялся, не забывая по-доброму смеяться над реакций младшего.              Илья Сашу учил вновь дорожить: и собой, и своим телом, и своими мыслями. По крупицам восстанавливал доверие к людям, помогал обретать уверенность в собственных силах, искал подходы, строил мосты. Каждый раз находился рядом, когда медиуму было тяжело, когда появлялось желание бежать, да так далеко, чтобы никто найти не сумел. По погостам и старинным склепам, по опушкам лесов и ритуальным местам. Но Ларионов всегда находил, где бы не пытался прятаться экстрасенс. Находил и возвращал чужое самообладание.       Даже младший Шепс со временем привык. Перестал брата по пятам сопровождать, не добро сверкая глазами при виде Ильи. Доверил его в руки ведущего — и Шура стал расцветать: у старшего медиума зеницы звездным небом горели при виде иллюзиониста, и младший не мог это игнорировать, даже Ларионова после съёмок выловил:       — Илья, подождите, — Олег хватает рукав чужой куртки, останавливая около какого-то обветшалого дома.       Ведущий содрогается: сильно знаком ему цитрусовый запах. А ещё он в курсе, чей родственник сейчас стоит за его спиной:       — Да, Олег? — мужчина оборачивается, вглядываясь в серые глаза.       Парень медлит, выдыхает облачко пара, сильнее кутаясь в куртку, шумно выдыхает и отпускает другого мужчину:       — Ты же в курсе, что было у Саши в жизни до твоего появления? — ведущий теряется, пристальнее вглядываясь в чужие глаза, а затем отрицательно качает головой: — Бывший Сашку пометил, присвоив себе, но это ты и так понял… — Шепс роется в карманах, выуживая сигарету и подкуривая на месте. Делает затяжку и выпускает изо рта белесый дым: — Избивал подонок, а Шура, как дурак, каждому чужому слову верил. Пытался исправить, — Олег кривится, вспоминая события прошлого. Вновь затягивается и молчит под чужой вопросительный взгляд. Затем отворачивается, вглядываясь в звёздное небо, и проговаривает: — Если я вдруг замечу за тобой такое, — парень неопределенно машет рукой в воздухе, — Найду и выпотрошу, поверь. И никаким проклятьем ты не отделаешься. Надеюсь, ты меня услышал, — Илья сильнее хмурится, но сбежать не пытается, ему не страшно от чужих угроз. Стоит и обдумывает олеговские слова:       — Я его люблю, — старший протестует, уже сам готовый вступать в полемику.       — Посмотрим, — Шепс тушит сигарету о подошву и уходит, оставляя ведущего наедине со своими мыслями, а дотлевающую сигарету в талом снегу.              

***

      Дельты все чаще и чаще не бывает дома: то гуляет, то в кафе, то просто у Ильи. Младший всё прекрасно понимает, и когда Шура появляется на пороге квартиры и говорит, что переезжает, альфе ничего не остаётся, кроме как помочь с вещами. Саша тогда долго брата на пороге обнимает, прощается, будто на век, впитывает природный запах младшего, который и так давно под кожу въелся.       Тело дельты хранило три аромата, два из которых ему и не принадлежали вовсе: ярко цитрусовый от Олега и блекло лекарственный чужого альфы. Самый приятный для Ларионова был тот, который он сумел разобрать только спустя время: яблочный. Не тот самый, приторный, как от выпечки, а очень кислый. Как охарактеризовал для себя Илья: сорта белый налив.       Со временем Саша сам показал Ларионову чужую метку, почти зажившую, но до сих пор напоминающую о присутствии неверного человека в жизни. Альфа тогда долго рассматривал, водил пальцами по краям, стараясь не причинить боли.       — Оставишь свою? — вопрос в лоб, интимный, личный. Даже обнажение так не волнует, как собственный след от зубов на чужой шее.       — Разрешаешь?       — Конечно, — улыбка трогает губы, но тут же стирается из-за боли, граничащей с эйфорией.               Но проходит всё: все чувства, эмоции, переживания, ровно как и с тела слезают отметины, запах, чужие мысли и слова. Любовь проходит, оставляя после себя только больные вопросы.       

***

             

«Я уже в Москве»

Прочитано.

       «Когда приедешь, Илюш?» Прочитано.              

«Не знаю. На неделе постараюсь»

Отправлено.

      

***

      Москва, в отличие от Санкт-Петербурга, по погоде была немногим приятнее: тут не дышится легче, да и погода совсем не лучше, увы. И даже дом давно чужим стал. Пробегаясь глазами по знакомым местам через иллюминатор самолёта, альфа невольно ловит себя на мысли о том, что очень соскучился за неделю, и не только по столице, а и по близкому человеку, ждущему где-то в сердце Москвы.        Ларионов быстро спускается с подмостка и спешит забрать чемодан с раздачи. Буквально десяток минут, и мужчина садится в заветное такси. Совсем скоро он будет в родных местах.              В замке несколько раз щёлкают ключи, впуская осенний холод в теплую квартиру.       — Шур?       Из кухни доносится какой-то бытовой шум, а из проема высовывается лохматая голова:       — Илья! — младший буквально налетает с объятиями, тут же прижимая к себе: — Как добрался? — Саша отлипает, с энтузиазмом хватая чужие вещи. Альфа останавливает: придерживает чемодан, немного задвигая себе за спину:       — Хорошо, Шур, у тебя как дела?       — Отлично всё. Есть будешь? Только-только приготовил, — дельта кругами вьётся, окутывая своим запахом чужие мысли. Ведущему противно, и далеко не от Шепса.       Ларионов останавливает мельтешащую фигуру, удерживая за плечи на одном месте, и вглядывается в голубые глаза: Саша на половину состоит из его сандалового запаха, из его поцелуев, из самого Ильи:       — Не буду, я скучал. Очень, — Ларионов говорит, а душой понимает, что сам себе врёт. Скучал? Да... Но не по Саше. Он притягивает ближе немного тощую фигуру, заключая в кольцо рук. Вдыхает природный запах с растрепанных волос: яблоки. Кисловатые яблоки. «Не тот, не мой» — бьётся мысль набатом в голове, пока чужие руки обвивают талию, а человек прижимается теснее:       — Я тоже скучал, родной, — дельта тянется губами к губам другого мужчины. Ларионов отвечает. Отвечает, но ничего не чувствует. Ему ненавистно от себя самого. Делает все по каким-то заученным, давно минувшим действиям, машинально. Так, как делал всегда. Руки сами спускаются по спине, гладят, согревают, притягивают ближе. Шепс мурлычит почти, пока старший заставляет себя продолжать: немного отстраняет разнеженного лаской мужчину. Стягивает с собственных плеч куртку, оставляя ткань на полу, переступает промокшие кроссовки. Оставляет выключенный телефон на тумбочки в прихожей, переворачивая экраном вниз. Дельта сам за руку хватает и ведёт в общую спальню, пока Илья пытается почувствовать хотя бы толику того, что должен. Саша целует, проводит руками по предплечьям, трётся около шеи, делясь своим запахом. Альфа внутри Ларионова молчит, будто ничего и не происходит вокруг.       — Ты чего, Илья? — Шепс замечает чужую реакцию на собственные действия. Останавливается, делает шаг назад, упрямо вглядывается в карие глаза.       — Устал, Шур, давай завтра? — Ларионов натянуто улыбается под чужой недоверчивый взгляд. Медиум чувствует какую-то напряженность другого мужчины, но решает не озвучивать свои мысли. Пока что.       — Хорошо. Тогда спать пойдем? — младший видит чужой кивок, разворачивается спиной и подходит к постели, снимая верхнее покрывало. Возбуждение оседает где-то внутри, сворачиваясь змеёй под сердцем.       — В душ схожу и вернусь, — альфа открывает дверку шкафа, выуживая белье, и покидает спальню.              

***

      

«Я больше не могу»

Прочитано.

«Так брось его, что тебе мешает?» Прочитано.              

«А если он с собой что-то сделает?»

Прочитано.

— ''А его брат со мной''.              

***

      — Ты меня всегда будешь любить? — дельта, лежащая на груди под тяжёлым одеялом, ворочается, задавая неудобный вопрос, и прислушивается к чужому сердцебиению. Илья прикрывает глаза, поглаживая чужое острое плечо и очерчивая метку, оставленную им самим. Представляет на месте Шепса другого.       — Всегда, — ложь, он уже не любит.              

***

      Окна обычного многоквартирного дома встречают любых прохожих ярким позолоченным светом. Время уже давно за полночь. Мужчина сидит на кухни, не в силах заставить себя уйти спать. Уйти к не своему человеку. Перед ним на столе несколько предметов: два телефона, да кружка с ромашковым чаем. Сегодня он узрел то, что не надеялся увидеть никогда. На экране чужого смартфона — их совместная фотография, сделанная на каком-то из очередных испытаний. Довелось им в то время заехать в глухую деревню с невероятно красивой природой. Саша тогда, не думая ни минуты, схватил рукав чужой куртки и поволок делать снимки на фоне многолетних елей. Вот и сейчас Шепс смотрит на свое отражение: счастливое, влюбленное. Илья никогда не ставил телефон на пароль, что в этот раз сыграло с ним злую шутку. Переписка в мессенджере, найденная дельтой, была насквозь пропитана чужими чувствами. Они собирались по крупицам ещё очень давно и лишь пару месяцев назад стали чем-то целостным. Саша никогда не лез в личную жизнь других людей, но сейчас его насторожило чужое поведение: закрытость, отстранённость. Он прочёл всё: и первые неудачные шутки, и предложения о свиданиях, когда вроде как у альфы были планы, и признания в любви, и мысли о будущем. С семьёй и детьми. И «спокойной ночи, Илюш» от другого мужчины. Сам Ларионов давно видел десятый сон в их общей постели. Казалось, несколькими часами ранее Шура был для него единственным, а сейчас, как показала жизнь, что нет. Ни он один скучал по альфе, ни он один ждал его возвращения.              

***

      На кухню входит мужчина, старающийся открыть глаза:       — Саш, чего не спишь? — карие зеницы встречаются с голубыми, а в них плещется холод, намереваясь перелиться за края, — Знаешь, да? — дельта кивает.       — И что скажешь, Илья? — а действительно: что? Что он может сказать? Что он нашел истинного? Что полюбил кого-то сильнее? Что от него давно не исходит запах яблок, а слышен за версту лишь аромат цветущей сирени?       Глаза — зеркало души, и сейчас ледяная гладь шепчет лишь об отсутствии любых чувств и эмоций. Саша больше не хочет любить. Это больно и сложно. Любовь доставляет лишь страдания, выжигающие дыры в сердце и сознании, а каждое ее проявление отливает яд по капельки в вены, артерии, капилляры. Пока отрава питает сердце, заставляя сжиматься почти до минимума от ярких, изживших себя воспоминаний.       — Я…       — Я утром соберу вещи. Спасибо за все, Илья. Удачи вам с Владом, — мужчина поднимается со стула, последний раз пробегается взглядом по чужому силуэту и скрывается за дверью кухни. Почти до краев наполненная кружка остаётся забытой на столе. Его тут больше не ждут. Теперь это место — одно из многих. Таких же бесчисленных и бесчувственных, как и все на Земле. Ларионов не останавливает, не пытается что-то сказать, понимает, что поздно, да уже и не нужно.              

***

       Шепс шнурует кроссовки, сидит скрюченно, лицом к двери, сам почти плачет, но сдерживается, осознавая, что смысла от этого немного. Слышит шаги из-за спины, чувствует древесный запах, который за собой притягивает лавандовый. Шмыгает носом и берет спортивную сумку:       — Помочь? — Илья подходит ближе, а медиум срывается с места. Вылетает из квартиры, бросая ключи на тумбочку около входа. Убегает, ни разу не обернувшись. Осознает: как только повернётся — уйти навсегда уже не сможет.       — Прощай, Илья, — на этаже хлопает дверь в квартиру, обрывая все нити и мосты, пока дельта стоит в подъезде. Саша выходит на улицу, ещё туманную и пустую, и бредёт в сторону остановки. Шмыгает носом, останавливается, утирает рукавом непрошенные слезы. Ему жалко себя, времени, потраченных усилий. Он опять остался один.       В квартире же остаётся всего ничего: выветривающийся запах кислых яблок, открытая форточка и ворох воспоминаний на двоих. И Илья, которому давно уже все равно.              

«За минуту счастья платишь двумя минутами одиночества»