Видение

Виденье этих лиц в толпе несметной — Как россыпь лепестков на черной мокрой ветке.

Эзра Паунд «На станции метро» (перевод А. Кудрявицкого)

      Неписаные правила, которым с непогрешимой точностью следовала знать Врат Балдура, увы, распространялись и на тех, кто носил фамилию Зарр.       Казадор, вопреки безупречной родословной и обстоятельному воспитанию, к которому обязывало положение, глубоко презирал этот аспект своего благородного происхождения. Все дело было в вездесущих традициях, сплетавшихся в клубок из утомительных обязательств и притворной любезности, в лживом этикете сильных мира сего, которые всегда требовали своей доли — будь то визиты вежливости или редкое участие в полезных для общества делах.       Весь этот город, как и сам Казадор, был порождением ночи — паразитирующим, ненасытным, жаждущим крови. Даже самые почтенные и влиятельные жители, знававшие дни становления Врат Балдура, были опутаны политическими интригами, корыстью игражданским долгом, словно липкой паутиной. У тех, чье имя красовалось в названии целого дворца с внушительными прилегающими территориями, не было ни малейшего шанса вырваться.       И все же Казадор посчитал, что одно-единственное появление на публике — достаточная плата за то, чтобы городской совет закрыл глаза на его темные дела. Становиться верным псом этих чинуш и потакать всем их бесконечным прихотям он не собирался. Их зверинец и так был переполнен.       Так, одним прохладным вечером, Казадор принял услужливо поданную лакеем руку и вышел из кареты, запряженной черными лошадьми. Он был одет сдержанно, но элегантно, как и подобало лорду: изысканная парча и безупречно пошитый наряд облегали его фигуру, словно вторая кожа, а шелковистые, зачесанные назад волосы спадали на плечи темным водопадом.       Янтарно-оранжевый свет фонарей заливал внутренний двор, рассеивая бархатную тьму. У помпезного, освещенного факелами входа в здание толпились гости. Мерцающий свет выхватывал из темноты их любопытные лица. Казадор появлялся на публике редко и привык к подобной реакции: к приглушенным возгласам страха и восхищения, к шепоткам за спиной и почтительным взглядам.       Он неторопливо выпрямился во весь свой внушительный рост, словно хищник перед охотой, и вдохнул вечерний воздух. Однако оценить обстановку не успел — почти сразу к нему подскочил пухлый краснолицый человечек, ростом едва ли ему по локоть.       — Милорд Зарр, вы приехали! — человечек выдавил приторную улыбку и низко поклонился. — Какая честь! Да еще в такой знаменательный день!       Казадору стоило немалых усилий не скривиться при виде этого подобострастно кланявшегося толстяка.       — Меня зовут Фальстаф, милорд. Я служу старшим секретарем при верховном суде Врат Балдура, — продолжил человечек, выпятив грудь. Он явно гордился своим титулом, и от хвастовства его красное лицо побагровело еще сильнее. — Быть может, милорд помнит меня по письмам, которыми мы обменивались по поводу пожертвования в пользу верховного суда?       Казадор наконец удостоил его взглядом. Лицо его оставалось совершенно бесстрастным.       — Нет, — ответил он кратко. Вечер только начался, а он уже страдал от невыносимой скуки.       Фальстаф, казалось, опешил и отчаянно пытался сохранить лицо.       — Нет, конечно же, нет... ах, да... — пробормотал он с едва скрываемым смущением. Но, похоже, роль подхалима была ему хорошо знакома, потому что через мгновение он опомнился и упорно продолжил: — Мне выпала честь сопровождать вас, если вашей светлости будет угодно. Я буду счастлив продемонстрировать плоды наших трудов, которые стали возможны благодаря вашей несравненной щедрости, а также представить тех, кто хотел бы лично выразить благодарность за ваше покровительство.       Вместо ответа Казадор лишь раздраженно цыкнул и изящно взмахнул затянутой в перчатку рукой, подавая человечишке знак, что готов встретить все ужасы этого вечера лицом к лицу. Чем скорее закончится эта пытка, тем лучше.       Снова поклонившись, человечишка повел его внутрь, через залитый светом двор. Больше всего Казадору хотелось пнуть этого расшаркивающегося лизоблюда острым носком сапога, но он сдержался усилием воли, достойным восхищения. Он отказался отдать трость и меховую накидку не только потому, что не собирался задерживаться, но и потому, что даже самые яркие жаровни не смогли бы изгнать из его тела могильный холод.       Очевидно, что на этом сборище Казадор был почетным гостем. Как выяснилось, чиновники потратили его внушительное пожертвование на строительство нового крыла здания суда. Если бы вместо этого они воздвигли вереницу виселиц, Казадор не повел бы и бровью. Тем не менее новое крыло было, вероятно, лучше виселиц. Как удачно, что имя Зарров станет синонимом правосудия и высокой нравственности, увековеченным в камне.       Двери зала распахнулись, и перед Казадором предстала целая толпа чиновников. Среди них он узнал и тех, кто просил о пожертвовании.       «Свора вечно голодных волков», — мельком подумал Казадор.       Чиновники стремительно напивались, без конца друг друга поздравляя и произнося тосты. Однако стоило Казадору, непоколебимому, как статуя, вырезанная из поглощавшего свет темного камня, появиться на пороге, как в зале повисла восхитительная напряженная тишина. Один из тех, что постарше, лорд главный судья Доринелл, если Казадор не ошибался (а ошибаться он был не склонен), едва не поперхнулся. Очень скоро чиновники оправились от удивления и окружили Казадора, вразнобой восхваляя его щедрость. Они были слишком пьяны и не осознавали, как неуместны их рукопожатия, как абсурдна сама мысль, что они имели право стоять с ним рядом, как с равным. О равенстве не могло быть и речи!       Наконец, посчитав, что благодарности было высказано достаточно, чиновники снова разбились на группы, беспечно болтая и буквально лопаясь от восторга по поводу открытия нового крыла. Казадор все это время оставался совершенно неподвижным, как мраморное изваяние, стоически вынося свои страдания.       Набитая битком просторная зала напоминала картину, на которой изображен ад с истязаемыми грешниками. Голоса разносились гулким эхом, воздух был тяжелым от дыма, запаха спиртного и смрада живых тел. Гордое лицо Казадора исказила гримаса отвращения. Он судорожно вдохнул, прикрыл рот затянутой в перчатку рукой и попытался успокоиться. Хоть он и привык питаться самой жизненной силой смертных, сей омерзительный пир духа вызывал лишь тошноту.       Быть может, от долгого затворничества все чувства Казадора обострились, и весь он стал подобен тонко настроенному инструменту, туго натянутому смычку, извлечь звук из которого было под силу лишь самому искусному музыканту. Губы Казадора презрительно изогнулись, в носу противно защипало. Казалось, он вот-вот задохнется от этого смрада. Чаша его терпения переполнилась.       — Милорд? — подал голос Фальстаф, ощутив на себе тяжелый взгляд алых глаз.       — Вы скверно справляетесь с ролью радушного хозяина, Фальстаф, — произнес       Казадор так тихо, что его низкий голос едва пробивался через шум толпы. — Вы так и не предложили напитки своему самому почетному и теперь страдающему от жажды гостю.       Он прогнал назойливого коротышку взмахом руки, и тот немедленно поспешил на поиски спиртного. Казадор начал думать, что вино — единственное лекарство, которое поможет ему выдержать этот вечер.       И действительно, с бокалом в руке выносить все происходящее стало немного легче. Фальстаф, изо всех сил стараясь исправить свою ошибку, беспрестанно водил Казадора по залу, знакомя с высокопоставленными гостями.       — Милорд, позвольте вам представить... Ваша светлость, не соблаговолите ли вы...       Перед глазами Казадора мелькали бесчисленные судьи и прокуроры, меценаты и аристократы — все, кто имел хоть какое-то отношение к строительству нового крыла здания суда или вскоре собирался почтить его своим присутствием.       — Мой многоуважаемый коллега... Его светлость... Почтеннейшая дама…       И вся эта публика низко кланялась, бормоча слова благодарности, наперебой делясь грандиозными планами, которые теперь, благодаря его неслыханной щедрости, наконец-то могли бы осуществиться. Каждый раз одно и то же.       Легкое любопытство у Казадора вызвал лишь архитектор, воплотивший в жизнь представления чинуш о том, как должна выглядеть обитель закона и порядка. Им оказался стройный, застенчивый дроу в круглых очках. Казадор счел его весьма прелестным.       Дроу присоединился к ним и, с подачи Фальстафа, провел небольшую экскурсию. Казадор находил его компанию более приятной, чем общество назойливого коротышки, а потому не стал возражать, когда дроу увлек его за собой. Кроме того, ему было любопытно, как архитектор распорядился деньгами.       Очевидно, тот же вопрос довлел и над самим архитектором, который явно нервничал. Казадор мельком подумал, какой на вкус была бы его кровь.       Надо было признать, зал суда выглядел недурно: своды, поддерживаемые ионическими колоннами, украшала изысканная белая лепнина, а огромные окна искрились стеклянными вставками, каждая из которых, без сомнения, стоила целое состояние. Казадор закатил глаза. Он представил, как зал выглядел бы при дневном свете: как солнечные лучи преломлялись бы через прозрачные стекла, обжигая суетливых обитателей, подобно пламенному взору богов.       На миг он почти пожалел, что никогда этого не увидит.       Почти.       По обе стороны просторного зала темными широкими рядами тянулись скамьи, а мраморные плиты пола складывались в шахматный узор — еще одно изящное архитекторское решение. Черные и белые клетки, пересеченные алой ковровой дорожкой, тянувшейся к судейской кафедре, олицетворяли извечное противостояние добра и зла, борьбу высокой нравственности с моральным упадком. Граница между ними пролегала алой вскрытой веной.       В конце концов, все пути вели к кровопролитию.       Казадор едва заметно улыбнулся уголком рта. Зал суда определенно ему нравился.       — Весьма достойная работа, — произнес он отстраненно.       Дроу-архитектор мгновенно покраснел, невзирая на скупость похвалы.       Пока он и Фальстаф обменивались любезностями, Казадор поднял алые глаза к небу — буквально, ведь куполообразный свод потолка украшала великолепная роспись: на небесно-голубом фоне, среди кремовых пушистых облаков, порхали очаровательные пухлые херувимы. В неверном свете канделябров казалось, будто крылатые фигурки танцевали в солнечных лучах, их лица то озарялись восторгом, то искажались злобными гримасами. Этот эффект пришелся Казадору по вкусу. Кроме того, созерцание прекрасного умиротворяло.       — Ваши ангелы мне не нравятся, — тем не менее бросил он, небрежно указав на потолок.       После этого он резко развернулся и направился прочь, вынудив Фальстафа поспешить следом.       Пора было уходить. Вульгарное празднество утомило Казадора. Он спешил к выходу, резко ударяя тростью по полу в ритм шагов.       И именно в этот момент путь ему преградил один из осмелевших чиновников — тот самый, кого Фальстаф совсем недавно представлял, словно породистого быка на ярмарке. От него явственно пахло спиртным.       — Милорд, — подал голос чиновник, неуклюже выступив вперед и оказавшись слишком близко.       Казадор отшатнулся и чуть не врезался в поравнявшегося с ним Фальстафа. Лишь усилием воли он удержался от соблазна ударить коротышку тростью по голове.       — Милорд Зарр, — продолжил чиновник, не обращая внимания на реакцию Казадора, — позвольте вам представить Астариона Анкунина, нашего нового и, осмелюсь сказать, весьма многообещающего судью.       И в этот миг весь мир замер.       Планета замедлила свой бесконечный бег. Звезды, не мигая, застыли на небосводе. Задержал дыхание океан. Стих оглушительный гомон в переполненном зале.       Все остановилось, как только вперед выступил незнакомец, подобных которому Казадор никогда прежде не встречал.       — Астарион Анкунин, —повторил он, впервые пробуя это имя на вкус.       Имя того, чья душа будет навеки сплетена с его собственной.       Астарион Анкунин.       — Несмотря на юный возраст, — неполных 39 лет — Астарион быстро учится и уже демонстрирует весьма глубокие познания в судебном делопроизводстве.       Он выглядел так, словно родился на сотканном из полевых цветов ложе, словно его серебристые кудри целовала полная луна.       Я хочу вдохнуть его запах. Хочу составить карту его вен. Хочу растерзать его. Он должен стать моим.       — Он так ловко справлялся с обязанностями моего помощника, будет жаль с ним расставаться.       Но Казадор уже не слушал. Его внимание было приковано лишь к Астариону. Словно зачарованный, он не мог оторвать взгляд от чуть прикрытых глаз, тонких черт лица и белоснежной кожи. Так же ли бела кожа между его ног?       Астарион казался восхитительным видением, как россыпь лепестков на черной влажной ветке. Казадор содрогался от желания носить его, словно высушенный цветок гвоздики, в своей петлице.       Чиновник тем временем резко ткнул юношу в бок, напомнив о хороших манерах. Астарион тут же почтительно поклонился и протянул Казадору руку.       — Милорд Зарр, — его голос казался медом, — ваше великодушие не знает границ. Примите мою искреннюю благодарность за столь щедрый вклад в наше скромное дело. Казадор взял протянутую руку и поцеловал пальцы, белые, словно лепестки лилий. В глаза бросился контраст между бледной кистью юноши и его собственной чернильно-черной перчаткой.       Как хотелось очертить выступающую костяшку губами, а потом впиться в нее пока не порозовеет кожа!       Жест, столь интимный и более уместный для влюбленных, явно обескуражил юного эльфа, и Казадор с удовлетворением заметил, как на его длинной изящной шее расцвел легкий румянец.       — Не стоит благодарностей.       Астарион казался воплощением поэзии. В голове Казадора рождались рифмованные строфы, застревая в горле, грозя сорваться с плотно сжатых губ.       Неохотно он отпустил руку юноши и представил, как тот смотрелся бы в интерьерах дворца, словно выставленная напоказ фарфоровая статуэтка. Как сладко было бы разбить это совершенное творение на тысячу осколков, подчиняясь мимолетному капризу. А затем, залив оставшиеся шрамы расплавленным золотом, создать из несовершенства нечто еще более прекрасное. Как нестерпимо хотелось проникнуть в тело юноши длинными пальцами, коснуться каждой кости, трепещущих органов.       Между тем коротышка Фальстаф, приняв заинтересованность лорда Зарра за одобрение безвкусного празднества, расслабился, заговорил громче, стал вести себя еще более несдержанно. Он увлеченно беседовал со все еще стоявшим неподалеку чиновником, который теперь дрожащей нетрезвой рукой протягивал ему сомнительного вида сигару.       — Довольны ли вы своей работой, мастер Анкунин? — рассеянно поинтересовался Казадор.       Светские беседы были ему чужды даже в лучшие времена. Но сейчас он был готов пойти на что угодно, лишь бы удержать юношу рядом, лишь бы чувствовать на себе взгляд его сверкающих глаз.       Имя Астарион в переводе значило «звездочка». Как прекрасно. Он станет его, Казадора, полярной звездой.       — Вполне, саэ. Нет ничего приятнее, чем делать добрые дела и приносить пользу нашему прекрасному городу.       Это была ложь, откровенная, но такая восхитительная, что Казадор почти мог ощутить ее вкус. Какие бы ни были у мальчишки мотивы, к желанию творить добро они явно не имели никакого отношения. Внутри Казадора закипела нечестивая радость.             Астарион был противоречив, как роза, усыпанная шипами.       Проникнуть в него пальцами, вызвать дрожь. Пронзить его членом, словно острием безжалостного кола. О, как он будет прекрасен!       Губы Казадора растянулись в безжалостной улыбке, исказившей хищные черты.       — Отрадно знать, что правосудие вершится столь умелыми руками.       Юный эльф залился краской, переступив с ноги на ногу. Было очевидно, что пристальное внимание льстило ему — он едва заметно дрожал под обжигающим взглядом Казадора. Астарион был совершенен.       Казадор хотел — нет, жаждал— окутать его собою, разорвать ткань бытия, подчинить гравитацию своей воле, стать черной дырой — все, чтобы похитить свет этого сияющего божественного тела. Его притяжение было бы непреодолимым, а столкновение — фатальным.       Казадор был голоден.       — Я буду с интересом следить за вашими успехами, Астарион Анкунин, — только и сказал он.       Мимолетной паузы в разговоре хватило, чтобы Астариона окружили и со смехом увлекли прочь крикливые стажеры, заявившихся на прием с одной лишь целью — предаться порокам. Нетрудно было догадаться, что за этим последуют обильные возлияния и дебош — обычное времяпрепровождение молодых.       Казадор следил немигающим взглядом за юным эльфом, ускользавшим прочь как песок сквозь пальцы. Жалкие недостойные смертные похитили его добычу. Эта мысль терзала его, как рвущие плоть когти. В то же мгновение он потерял самообладание и ненависть к самому себе захлестнула его бурным потоком, грозя затопить.       Одержимость затуманила мысли. Он до боли стиснул зубы, сжал в кулак омертвевшие пальцы. В глазах потемнело, и, не разбирая дороги, Казадор пошел вперёд, продираясь сквозь беснующуюся толпу. Внутри него бурлили непреодолимая жажда, похоть, ярость и паника, сплетались в клубок, стремясь к кульминации и доводя до изнеможения.       Как легко, как просто было бы перерезать глотки этим недостойным, растерзать их, омыв кровью своды, под которыми вершится правосудие.       Казадор осознал, что оказался у импровизированного бара в сравнительно тихом углу залы. Его негнущиеся пальцы впивались в деревянную стойку, взгляд был устремлен в пустоту. Чья-то рука вложила в его ладонь бокал. Казадор сжал его дрожащей рукой и замер, будто изваяние. Сколько он так простоял? Неизвестно. В голове роились мысли, все тело гудело от нервной энергии. Этот красивый мальчик будет принадлежать ему. Должен принадлежать ему. Разрываемый противоречиями, Казадор ни на чем не мог сосредоточиться и чувствовал себя, как зверь, заточенный в клетке.       Однако в одном он был абсолютно уверен: в ослепительном сиянии этой звезды он больше никогда не будет скучать по солнцу. Он поглотит мальчишку без остатка и будет гореть целую вечность.       Постепенно Казадор пришел в себя. Дрожь прекратилась, и он вновь обрел контроль над своим телом. Он поднес к губам бокал, который все еще крепко сжимал, и сделал глоток, поморщившись от едкого вкуса. Затем размял пальцы, вернув им чувствительность.       Он будет терпелив и осторожен, выжидая свою добычу как паук. Мальчишка никуда не денется. Казадор повторял это про себя снова и снова, пока не схлынула обжигающая волна паники.       Чувства понемногу возвращались, и находиться в переполненной смертными зале вновь стало невыносимо.       Пора было уходить.       Долг исполнен, и теперь можно скрыться в тени. И лишь потом, в гулких и безопасных коридорах своего замка, Казадор вновь позволит себе думать об Астарионе. Он будет перебирать воспоминания о нем вновь и вновь, как золотые монеты, отполированные бесконечными прикосновениями.       — Милорд?       Мед и шелк...       — Астарион.       Он стоял совсем рядом, опершись локтями о барную стойку и глядя на Казадора из-под длинных ресниц. Тот даже не заметил, как он подошел.       — Пьете что-нибудь, милорд?       Казадор все еще ощущал омерзительный привкус спиртного на языке. Он подумал, не соврать ли.       — Пил.       Юный эльф чуть наклонил голову, заправил за ухо выбившуюся прядь серебристых волос.       — Вкус у здешнего спиртного просто омерзительный, — заметил он с лукавой улыбкой.       Казадор ощутил нечто сродни нежности, но в ответ промолчал.       — Судья Доринелл рассказал, что Зарры веками контролировали значительную часть города, а еще, что вы унаследовали фамильный дворец и земли.       — Да.       — Это земли к западу от Врат?       — Ты неплохо осведомлен, мальчик.       Астарион тихо рассмеялся и чуть покраснел.       — Охотитесь ли вы на своих землях, милорд? — спросил он, сверкнув глазами.       — Охочусь, — ответил Казадор, едва скрывая улыбку.       — Фальстаф сказал, мы еще не получали столь щедрых пожертвований, — продолжил Астарион, быстро облизав чувственные губы. — Как щедро с вашей стороны.       — Действительно.       Повисла долгая напряженная пауза.       — А леди Зарр удостоит нас своим присутствием на торжестве?       В вопросе явно угадывался скрытый смысл.       — Нет...       — Ей не по душе быть вашим украшением, милорд?       — Следи за языком, мальчишка.       — Я ненамного вас младше,саэ.       — Ты так думаешь? — спросил Казадор, вздернув подбородок.       Он развернулся к юноше. Но того нисколько не смутили ни внушительный рост Казадора, ни появившееся на его лице хищное выражение.       — Я всегда придерживался свободных взглядов, — произнес Астарион с явным намеком и игриво сжал длинными пальцами предплечье Казадора.       Несмотря на очевидную дерзость этого жеста, тот не отстранился. Мальчишка с ним флиртовал.       О, вкусить его кровь. Сломить его. Заставить умолять...       — Мне всего лишь стало любопытно, связан ли милорд брачными узами, — голос Астариона теперь стал ниже, в нем зазвучали чувственные ноты.       Наглец!       Рука мальчишки обжигала, словно раскаленное тавро.       — Нет. Я пока не женат.       Казадор представил Астариона своим консортом. Вообразил, как тот сидел бы у его ног, обнаженный, положив голову ему на колени. Какими жадными были бы эти мягкие губы. Каким наслаждением было бы пропускать серебристые завитки волос сквозь пальцы. Они могли бы провести так вечность. Aeterna Amantes.       Мальчишка тянулся к нему, как ночной цветок к луне, огромные глаза на прекрасном лице смотрели с обманчивой невинностью. И тут Казадор уловил его аромат.       Сирень. Он благоухал сиренью.       — Тогда, быть может, нам стоит встретиться вновь, милорд. На этот раз в более, — Астарион окинул многозначительным взглядом переполненную залу, — интимной обстановке. В конце концов, я никогда не бывал во дворцах.       Он все еще касался Казадора, поглаживая пальцем предплечье, скрытое под дорогой тканью дублета.       Мальчишка играл с огнем.       — Быть может, и стоит.       И в этот момент чары рассеялись. Фальстаф и остальные заметили отсутствие Казадора и теперь на всех парах неслись навстречу.       — Милорд! Лорд Зарр, ваша светлость!       Впрочем, догнать его они уже не успели: Казадор устремился прочь сквозь расступавшуюся толпу, словно призрак. Он скрылся в холодной ночи, слившись с тенями.       Лишь тогда губы Казадора растянулись в чудовищной улыбке, обнажавшей острые клыки и пересекавшей лицо, словно кровавая рана. Все его тело содрогалось от маниакального хохота, и он дрожал от похоти, ужаса и нечестивого восторга.       Мой. Мой, мой!       Он будет принадлежать мне!