Зависимость.

      Соединенные Штаты Америки всю осознанную жизнь манили его своей запретностью. эта хрень совсем не смешная - пока в стране его рождения ограничивали зарубежную музыку, порицали "зарубежную культуру" и гнобили тех, кто не похож на остальных, вместе с этим же, в нем рос странный интерес к такой далекой, "прекрасной" Америке. песни, которые он слушал в тот период, втайне, а после смерти отца, уже вполне открыто, всегда напоминали о Штатах. и постоянно, постоянно это звучало так романтично, одна только фраза "далёкие берега Америки" чего стоила. свой первый день в ней он помнит совсем неясно. очевидно, из-за кокаина, принятого тогда. но Вашингтон оказался тогда таким потрясающим, таким вдохновляющим и красивым. а американская музыка? она до сих пор сидит у него в голове, он до сих пор, хоть и с непонятным, болезненным ощущением, будто случайно задевает незажившую царапину, переслушивает Элвиса Пресли. но настоящая встреча со Штатами произошла немного раньше. их воплощение, Джеймс Фабер, как мысль, как факт, как его прошлое, постоянно маячил где-то рядом с того самого первого собрания, когда Михаил, отец Российской Федерации, на тот момент ещё просто советской республики, взял его с собой. Америка, можно сказать, был вторым его воспитателем, ведь из всех взрослых, только отец и он поучали его, всерьёз чему-то учили. можно сказать, Владимир действительно обязан им собой, своими убеждениями, своей личностью, своей зависимостью от наркотиков, от сигарет, от Соединенных Штатов Америки, от постоянного угнетения совести за прекращение советской тирании, от.. от слишком много всего. нити их влияния на него распространяются даже на его дом - куча барахла из его прошлых мест жительства, из дома отца и дома Джеймса, имеются здесь повсюду. и это отвратительно. и это раздражает. и это, серьёзно, пора бы прекратить. сколько ещё он может зависеть от Джеймса? этот тупой блондин, засевший в его голове.. да пусть он сдохнет. от самого произнесения этой фразы, этого жалкого желания, что-то внутри него, в груди, больно йокает. странно. Вова стряхивает большим пальцем пепел с сигареты и, облокотившись на балкон, смотрит на огни ещё не уснувшего города. он снова здесь, в Штатах. и не то, чтобы он этому рад. Вашингтон всегда напоминает о том самом ужасном и постыдном прошлом, что было проведено с одним дебильным моральным уродом. короче, была бы его воля, мужчина бы здесь и носа своего не показал. но, к сожалению, собрания воплощений должны проводиться каждый месяц, и каждый раз в разных странах: Франция, Великобритания, Россия, Германия.. и США. конечно, США. свет в окнах людей где-то гаснет, где-то включается, но ночь все равно даёт о себе знать своей тягучей темнотой и серебристой луной в небе. подняв на неё голову, Володя втягивает носом холодный воздух и выдыхает тёплый пар. затягивается почти истлевшей до фильтра сигаретой, и, не церемонясь, пока дым выходит из приоткрытого рта, тушит её об чёрное, металлическое ограждение балкона. и скидывает бычок вниз. здесь у него небольшой, но пиздец дорогой, номер - обычная двухспальная кровать, шкаф, кресло с небольшой тумбочкой рядом и тумбой побольше возле кровати. завтра, рано утром, вылет отсюда. это счастливит его - значит, что встреча с этим назойливым и смазливым гадом уже позади. вся кровь кипит только от одной мысли о нем. окно немедленно зашторивается, свет в комнате выключается. здесь есть несколько небольших светильников и Вова включает один из них. полумрак. ну какая ж блять романтика. он сейчас расплачется, ой, как же, бля, тоскливо без этой придурчатой мрази. да чтоб он.. да чтоб его. как же он раздражает. как же он впечатывается почти в каждое действие, в каждую секунды. а они вообще были вместе? Вова совершенно не уверен, что американец воспринимал все эти его заигрывания с ним, секс, помыкательства, всерьез. поиграл и бросил, как стало неинтересно, скучно. как только настало время идти дальше. ну конечно, блять. но его Джей был так ласков с ним.. да, особенно когда накачивал наркотой. но разве это было плохо? ведь и сам он тогда был зависим. был. а федерация и сейчас без наркоты жить не может. мужчина садится в кресло, прикрывая глаза. сейчас бы просто уснуть и не думать. но мысли, как назло, словно личинки мух, роятся в голове, вскрикивая только одно имя "Джеймс! Джей!". заткнулись бы уже. сил нет. было бы легче принять что-нибудь потяжелее сейчас. но одна мысль об этом невозможна - дилеров в штатах у него не осталось. спасибо блядскому, о, никто не поверит, Джеймсу, сука, Фаберу. но Володя скучает. слегка. как максимум этого, тоскует по физическим взаимодействиям с ним. по поглаживаниям по голове, по поцелуям, по объятиями, по совместному сну.. по его члену внутри. противно, но ни одна проститутка не смогла и не сможет, кажется, это заменить. отвратительно думать о таком, но представляя, что американец может вновь одарить его хотя бы простым мягким взглядом, становится слёзно. мужчина мигом прикасается к своим глазам, начиная их тереть. нет. плакать после злости он уж точно не будет. опуская взгляд, Вова раздвигает свои ноги, после откидывает голову. наощупь, освобождается от давящей молнии на брюках и неровно выдыхает. честности ради, устал он игнорировать это чувство покалывания, мягкое, но надоедающее. и не проходящее, а только усиливающееся с каждой мыслью о Джеймсе. хорошо. если только это заставляет его все это время думать о таком придурке, как этот золотистый блондин, то так тому и быть. сквозь ширинку, старательно заранее прикусив губу, Владимир аккуратно, почти невесомо прикасаясь к ткани семейников, гладит себя между ног. его член так и просился, чтобы его "освободили" из оков этой тупой, мешающей ткани, но хочется растянуть это на подольше. чтобы, может, успело стать от себя мерзко. потому что пока он только тихо вздыхает, и пальцы подрагивают, пока возбуждение накатывает только больше. вот бы Джеймс был рядом. он бы точно смог профессионально помочь с этим, он бы отлично справился с этой неуемной проблемой, связано непосредственно с ним - навязчивые мысли. в данный момент о том, как бы тот его замечательно оттрахал.. Джей, может, взял бы его на руки, будь его мальчик как тогда, младше, меньше. бросил бы на кровать и медленно, не спеша, слегка мучая его из собственного удовольствия, раздел бы. снял бы эти мешающие тяжёлые брюки, рубашку, оставшиеся после собрания, расцеловал бы оголенные участки кожи. перевернул бы на живот.. заставил бы выгнуться для него. Володя совсем не против. был бы тот только сейчас рядом. но в маленькой фантазии это возможно. брюки опадают вниз, вслепую стягивается пальцами резинка трусов. оголив слегка вставший от фантазий собственный член, воплощение вконец отворачивает свою голову, теперь смотря на входную дверь в номер. наслепую, он обхватывает основание и тихонько выдыхает. тогда его пришлось бы снова разминать. пальцами. они слишком давно не занимались сексом, и, может, это ощущение, когда тебя заполняет чужой член, могло бы показаться теперь слишком болезненным без этого. смазав два пальцами, Фабер бы аккуратно ввёл их внутрь, после медленно, как Владимир сейчас вверх ведет рукой по члену, начал бы двигать ими бы внутри. мечтательно вдыхая, и чуть громче выдыхая, воздух, мужчина чувствует, как его орган, вслед за собственными оглаживающими движениями вокруг него, затвердевает и наливается кровью. Джеймс, его Джей бы так ласкал его соски, облапал бы всего в поиске собственного удовлетворения. он бы был приятно, привычно, груб с ним, оттрахивая его, теперь такого узкого, заново. не стесняясь острой тишины, федерация стонет, когда представляет чужой мягкий поцелуй в шею, в ключицу, в щеку, в губы - да куда угодно. лишь бы он был. рукой на своём члене начинает двигать быстрее и быстрее, так, чтобы она обхватывала его аккуратно, но настойчиво, затрагивая особо чувствительные венки. имя этого пендоса, оказывается, очень приятно простанывать, представляя, как он имеет тебя. мужчина прикасается к собственной головке второй рукой, чувствуя, как приятное тепло накрывает его изнутри. он трогает себя снова и снова, ощущая, как зерно желания внутри него прорастает, становится все больше, набухает. когда эта развязка подступает все ближе, Вова, словно в бреду, все шепчет, стонет и повторяет это отвратительное, мерзотное и ужасное, ласковое, неприятное на слух имя: "Джей", а сам двигает ладонью все быстрее и быстрее. он не останавливается, даже когда, прикусывая губу, мычит от пронзившего его тело удовольствия, от наслаждения, накатившего на его разум. долгожданная развязка. Владимир ещё сидит так некоторое время, тяжело дыша. ведь дыхание так сбилось, что некоторое время точно придётся посидеть.. подождать, пока мысли вновь устаканяться, как и его сердце, так ошалевше стучащее сейчас. сперма, тягучая, запачкала слегка брюки, стекая от головки вниз. да уж, придётся отстирывать в раковине и надеяться, чтобы все высохло к отлету. отвращение накрывает следом за едва прошедшим экстазом. его будто только что облили помоями, без возможности даже хоть каплю оттереть это теперь. даже в голове охарактеризовать то, что сейчас с ним произошло, тяжело. он подрочил на того, кто растлил его. на своего врага. на Джеймса Фабера. на эту блондинистую, вечно улыбающуюся и насмехающуюся недочеловеческую копирку. на это бездушное существо. его сейчас вырвет. какой ужас. какой кошмар. какой же пиздец. вряд-ли. ведь как только бы Володя ни тер, все равно ощущение, что следы его рук остались на его теле навсегда. на огромное зеркало в ванной и смотреть страшно - ведь, вперемешку со следами от Джеймса, здесь проходят и шрамы от отца. рвота, вместе со слезами, подкатывают, и Вова, отворачиваясь с презрительным выражением лица от своего отражения, прикрывает рот. вода не смоет это. время не смоет это. какие-то пару ошибок и теперь это все с ним навсегда. он когда-нибудь оправится от этого? или ему не удастся? может, только если Джеймс, следом за Михаилом, сдохнет, тогда... и думать об этом болезненно. из-за отца? наверняка. не может же мысль о смерти своего мучителя приносить столько расстройств. закрыв глаза, оставаясь наедине с наступившей резко тишиной в голове, воплощение Российской Федерации садится на холодный кафель плитки ванной комнаты отеля. тихо. так тихо. слышно, как с крана все ещё кап-капает вода. легче пытаться ни о чем не думать, чем дать своим мыслям дойти до странных и тупых выводов. хорошо, что они об этом не узнают. почему даже после этого эти уродливые голубые глаза продолжают мешаться? нет. не думать. молчать. вода перестала стекать. полная тишина. как хорошо было бы вообще ни о чем не думать. но наркотики здесь ему не достать. знакомых дилеров здесь больше нет. а одна только затея пронести через все эти службы охраны - самоубийство. и массовый расстрел политиков его страны. и.. глупо, в общем. может, этого дерьма можно было бы избежать, если бы у Вовы имелся жалкий белый порошочек с собой. или таблетки. или хотя бы травка. Джеймс же абсолютно о нем не вспоминает. у него даже кто-то есть. подозрения о личности того воплощения имеются, но это имеет значение? нет. не имеет. почему вообще есть дело до того, с кем эта белобрыска там ебется, чьи засосы на его шее, кто имеет его в зад так часто, что они, иногда, не успевают заживать... у него, видимо, все в порядке без Вовы. поигрался и бросил, конечно. даже не позвонит. даже не вспомнит. засыпает, не мучаясь совестью, не раздражаясь мыслями о том, какой же он брошенный.. слезы? нет. Вове кажется. он не плачет. это Джеймс должен рыдать по нему. от того, как он поступил с ним. от того, что не скучает. от того, что не страдает. от того, что не вынужден дрочить, а потом сидеть в ебанной ванной ебанного отеля и, блять, жалеть об этом. от того, что даже когда они в одной стране, в одном помещении, в одной комнате, в одном, блять, мире, он не рядом. и никогда не будут они больше рядом. бесполезно думать об этом.