Can I..?

«Постой! Можно я с тобой?»

AP$ENT.

Стив всегда был проблемой. Он мелкий, худой, постоянно болеет. Ещё эта астма дурацкая. Ему при рождении первым диагнозом поставили «Проблемный», а уже потом выявили остальные последствия его недоношенности. Но это не особо мешало ему жить. Благодаря огромной стойкости овдовевшей матери он дожил до года, а дальше риск умереть во сне пошёл на спад, хотя никогда не отпускал его полностью. Он болел, много, если не всегда, но это не мешало ему вырасти стойким, упрямым и иногда излишне горячим характером. А отсутствие отца только лучше повлияло на его мужество, чувство долга и ответственности. Он болел и приносил много проблем в жизнь постоянно работающей Сары Роджерс, а оттого всегда стремился стать как можно лучше в остальном, чтобы всегда быть опорой маме. Огромное и доброе сердце у него просто было. И с этим ничего не пришлось делать. Детство у Стива было таким: часто запертым в четырёх стенах его комнаты, на кровати, по которой его метало из стороны в сторону от жара, или от боли в сжимающихся спазмом лёгких. А оттого самыми близкими друзьями ему всегда были мама и бабушка Мэри, которая после смерти сына, его отца, отдавала своё внимание, любовь и ласку внуку. Так что школа стала для него воистину чем-то новеньким. Стив был улыбчивым, хорошим мальчиком, который пленял своим очарованием и спокойствием всех взрослых. Но, к сожалению, такая способность не распространялась на детей. А дети были злые. Он никого не винил, он всё понимал, хотя и понадобилось для этого понимания знатно повзрослеть. Они жили в бедном районе Бруклина, это было послевоенное время, когда многие, как и он сам, остались без отцов, страна находилась в состоянии затишья перед бурей, а дети просто видели всё и хотя мало что понимали, чувствовали очень многое. И не всегда это многое было чем-то хорошим. Зачастую, просто подавленными злостью и раздражением, которые в итоге находили свой выход в других вещах. Но, наверное, именно эти задирки и драки в младшей школе заставили впервые зашевелиться его чувство справедливости. И примерно в тот же миг родилась его вторая проблема.

***

«Ох, лишь бы не порвали ничего», — думал Стив скрутившись и прикрыв голову руками, — «Мама будет в бешенстве». Ему уже двенадцать. Он один из лучших учеников школы. И он выхватывает столько же синяков на неделе, сколько это делают местные задиры. Иронично, что получает он эти ссадины от них же. «Сам напросился», — корит себя Стив, чувствуя, как гудят от боли рёбра и спина. Они не били в полную силу, и если бы здоровяк Джо не держал его за ноги, пока остальные развлекаются, он давно попытался бы встать и вмазать хотя бы одному из них по самодовольной роже. Хотя по ощущениям его удар, в сравнении с силой этих придурков, просто кошачья ласка. Но пройти мимо он не мог. Эта троица хулиганов из его класса часто обижали детей намного младше них самих, и хотя их задирки были такими же детскими и без открытого насилия, его обострённое чувство справедливости всё разрывалось изнутри от неправильности их действий и от желания, нет, даже нужды вмешаться. Не может же Стив взять и уйти, когда эти бандиты вчетвером зажимают девятилетку и вынуждают его отдать им деньги. Он сам потерпит, хотя и жалко, что не может выстоять это все как мужчина, а вынужден только лежать вот так, свернувшись, и слушая их раздражающие смешки. — Эй, что тут происходит? Стив толком не слышит голос подошедшего человека, но его слова с опозданием доходят до мозга, стоит ударам прекратиться, а обидчикам трусливо сбежать восвояси. Он немного злорадствует над тем, как быстро слетает их фасад уверенных парней, стоит только оказаться рядом кому-то постарше или побольше, а в том, что спугнул их кто-то из старшеклассников он был уверен, хотя ещё и не видел своего «спасителя». Стив медленно, со стоном разгибается. У него ужасно болят спина, рёбра и лодыжки, а ещё, кажется, у него всё же порвался пиджак, который мама не так давно зашивала. И почему-то от последнего ему было намного неприятнее, чем от всего остального. Он сел, прислонившись спиной к стене. Уроки уже давно закончились, так что наличие в школе кого-то было просто огромной удачей. Стив несколько раз глубоко вдохнул, давая лёгким расправиться и в полной мере прочувствовать боль от ссадин и наливающихся синяков. Краем глаза он заметил движение, после чего перед его глазами оказался Джеймс Барнс, темноволосый, голубоглазый мальчишка на год его старше. Если он не ошибался, их дома располагались напротив, они даже несколько раз пересекались, и его мама, Сара, неплохо дружила с Маргарет Барнс. У них большая семья, четверо детей вместе со старшим Джеймсом, так что его маме часто приходилось лечить кого-то из них, а там уж нельзя было не познакомиться. Но вот сам Стив ни с кем из Барнсов знаком очно не был. Так что появление Джеймса было немного неожиданным. — Чего это они тебя? — Барнс ставит правую руку вбок и вскидывает бровь. У него пиджак на левом плече висит, а рукава рубашки закатаны до локтей, — сейчас середина мая, довольно тепло для такого вида, — а на животе небольшое мокрое пятно и остатки мела на штанах. Ну, как минимум у Стива есть предположение, что он может делать в школе в такое время. Отработки за провинности никого не щадили, даже таких крутых парней, как Джеймс. — Придурки просто. — буркнул морщась Стив, и откинул назад спадающую на глаза чёлку, после чего попытался подняться. Он заметил, как Барнс качнулся вперёд, чтобы помочь, но Стив глянул на него грозно исподлобья и рывком встал на ноги сам. Тело от таких резких движений всё заныло, и он тяжело выдохнул, сгибаясь пополам. На плечо легла тёплая ладонь, он попытался её скинуть, но та только крепче сжала ткань его пиджака. Стив решил больше не сопротивляться. — Часто они тебя так? — поинтересовался у него Джеймс, когда тело перестало пульсировать от боли и он смог разогнуться. Стив посмотрел на него снизу вверх уже не так грозно, по интересу в голубых глазах и осторожному придерживанию за локоть было понятно, что он просто хочет помочь хилому соседу, которого случайно спас. Всё таки у него два младших брата и сестра, ему, наверное, часто приходится защищать маленьких и неспособных за себя постоять. — Если не пытаюсь защитить тех малышей, которых они обижают, то обходится простыми тычками в бок на уроках, — со смешком отвечает Стив, стряхивая с локтя чужую ладонь и поднимая валяющийся у другого края стены портфель. Благо из него ничего не выпало, а иначе узри эти задиры его альбом с рисунками, было бы крайне обидно за испорченный месяц работы с пейзажами. Он очень старался собрать это портфолио, чтобы вступить в их школьный клуб рисования. Миссис Уитни ещё в прошлом году звала его, но тогда у мамы начались страшные проблемы на работе и он просто не хотел обременять её своей нуждой в лишней бумаге, карандашах и красках. В стране уже несколько лет тяжело с работой, денег почти нет, как и еды. Приходится чем-то жертвовать. Он разумно пораскинул, что ходить с пустым желудком и в старой, холодной одежде хуже, чем купить дорогущие краски и карандаши. Так что он с умом расходовал свои материалы, иногда используя один и тот же лист помногу раз. Благо на таких уроках, как рисование, Миссис Уитни часто подкладывала ему на один пустой лист больше, а в клубе материалы свои, они их выдают на время занятия. Стив отряхнулся от пыли и грязи, снял пиджак и с досадой посмотрел на разорванное плечо. Ему точно прилетит. Но в остальном всё было не так плохо и одной мокрой тряпки хватит, чтобы и следа не осталось от чужих ботинок на ткани. Во время этого, Джеймс всё ещё стоял рядом, с любопытством и вскинутой бровью рассматривая его вид. И сделав какое-то заключение для себя, он раздражённо цокнул. — Давно нужно надавать этим бандюганам. — Ага, будь я больше, так бы и сделал. Джеймс скептически на него смотрит, после чего снова на секунду задумывается и, сделав ещё одно умозаключение, протягивает руку. — Я Баки, это от моего среднего имени, если что, — говорит он и растягивает губы в дружелюбной улыбке, Стив с секунду колеблется и хмуро смотрит на протянутую ладонь, после чего стискивает её в ответ. — Стив Роджерс. — Ну, приятно, наконец, познакомиться, Стив Роджерс, идём я доведу тебя до дома. — Джеймс легко хлопает его по плечу и направляется в сторону выхода. Стив спешит следом, — Сара работает? , — Стив кивает в ответ, даже не задумываясь. В нынешнее время маму редко можно было встретить дома раньше десяти вечера, — Нужно тебя подлатать до её прихода и пиджак заштопать, у тебя есть нитки? — ещё кивок, — Моя матушка всегда так взъедается, когда я попадаю в передряги. Однажды так по дому летал за то, что порвал новые брюки, ты не представляешь… Баки рассказывает Стиву ещё много историй по дороге, после чего заходит к нему домой и, как и обещал, помогает подлатать и синяки, и пиджак. С Баки легко, он открытый и весёлый парень, так что Стив почти не чувствует неловкости от нового знакомства и от того факта, что привёл его сразу домой. Они много болтают, шутят, делают уроки и засиживаются до самого прихода Сары, после чего та гонит задержавшегося Барнса домой и одобрительно улыбается Стиву, когда дверь за ним закрывается. Сам он ещё какое-то время проводит с мамой, после чего идёт спать, но долго лежит без сна, прокручивая в голове мысль о том, как приятно иногда заводить хорошие знакомства. Он даже на секунду задумывается о том, что они могли бы подружиться, но тут же гонит эту мысль подальше. Стив не из тех людей, которые могут притягивать таких, как Баки. Уверенный в этом, он заснул.

***

У Стива никогда друзей не было. Иногда с ним заговаривали девчонки из класса, потому что считали его своей третьей подружкой, которой можно рассказать какую-то сплетню или новость. Он искренне не любит подобное, поэтому старается сбегать до того, как кто-то откроет рот или просто не слушать. Время от времени с ним могла заговорить Оливия, девочка на класс младше, она тоже занималась рисованием и говорили они только об этом. С мальчишками у Стива ну совсем ничего не выходило, одни считали его занудой, другие едва воспринимали за мальчика, а третьи были задирами, которые никогда не против ткнуть его. Он часто думал, что это из-за отсутствия в его жизни отца он не подходит под принятый в обществе мальчуганский стандарт, но потом вспоминал слова Сары, которая уверяла его, что мужество заключается в совершено других вещах и в нём самом его предостаточно. Конечно, это всё ещё никак не исправило его положения, но давало хорошую опору для его шаткой самооценки. Правда, один раз он всё-таки познакомился с парнем по имени Влас, но тот приехал в Америку из Польши совсем недавно, а потому не знал языка. Их разговоры были очень короткими, если вообще случались, но сидеть с ним рядом на уроках было вполне комфортно. Он единственный из парней, который вообще никак к нему не относился, а Стиву лучше было это, чем сплетни девчонок или презрение мальчиков. Так что да, это всё нельзя было назвать дружбой в его понимании, но он никогда и не стремился к тому, чтобы найти себе кого-то. В большинстве случаев ему было хорошо и одному… — Ну долго ты ещё? — хнычет Баки ему над ухом, но заглядывает в альбом и застывает, — Ухты, Роджерс, да ты талантище! — Стив фыркает, но от рисования не отвлекается. …Однако Баки Барнс умудрился стать ему другом. Самым настоящим, близким другом, как бы сам Стив не был уверен, что у них не получится сдружиться из-за довольно сильных отличий. Но на деле же они довольно хорошо дополняли друг друга, а со временем нашлось и много мостов, соединяющих их какие-то общие интересы и качества. Баки взрывной, весёлый и обаятельный, он много шумит, любит гулять и доводить окружающих до бешенства своим поведением, а ещё во всем подражает взрослым, иногда доходя до крайности. Но он искренне заботливый человек, с огромным сердцем нараспашку и безграничной любовью к близким людям. Он любит свою семью и во всем помогает, хотя часто жалуется, что готов убить близнецов за их выходки. А в младшей сестре, Бэкки, он и вовсе души не чает. Для Стива он тоже стал в каком-то смысле старшим братом, хотя он сам часто фыркал на его излишнюю заботу, приговаривая, что справится. В глубине души ему нравилась такая забота, но чаще он просто боялся, что Баки носится с ним из-за его хилости и болезненности. Но такие мысли уходили, стоило только ему почувствовать, что несмотря на всю его, Стива, внешнюю проблемность, Баки относится к нему, как к равному себе. Просто он переживает, дорожит и стремится защитить всех родных себе людей, особенно такого удачливого человека, как Роджерс, всё время нарывающегося на чужие кулаки во имя справедливости. Стив сам тихий, спокойный и застенчивый до ужаса, хотя и не может устоять перед откровенно неправильными вещами из-за чего и сталкивается с неприятностями чаще нужного. Его моральный компас построен на внутренней доброте, бескорыстности, вере и историях об искренне патриотичном отце. Он усмиряет иногда излишне горячий нрав Баки и часто отговаривает от плохих идей и спешных решений, — хотя чаще сам становится причиной этих самых плохих идей и решений. Вместе они составляют вполне неплохую команду, преисполненную любовью к своим родным краям, джазу, крутым, по их мнению, взрослым и желанием изменить этот мир. — Это, конечно, всё очень красиво, Стиви, но я всё ещё хочу успеть за мороженым, и если ты сейчас же не встанешь, я столкну тебя в это озеро! — шутливо угрожает Баки, совсем не скрывая нетерпения в голосе, и Стив как раз делает последние штрихи, после чего сдувает лишнюю графитную пыль и осматривает получившееся. Истинную красоту предзакатного озера простой серый карандаш не передаёт, но ему нужно было отработать технику рисования воды, так что в целом результатом он остался доволен. А вот со стороны Баки послышалось вдохновлённое «Вау!», после чего тот выхватил рисунок из рук Стива и рассмотрел его ещё более детально. Стив на это даже не возмутился, Бак никогда не портил его работы, никогда не пытался высмеять или что-то вроде, а во время таких дней, когда ему нужно было что-то нарисовать, возмущался просто от сильной нелюбви к ожиданию. Баки правда нравилось то, что он может сделать с помощью карандаша и Стив это видел по тому, как загораются его глаза. Прям как сейчас. — Ты просто гений рисования, будущий Да Винчи! — восхищённо тараторит Баки и, в последний раз взглянув на рисунок, отдаёт его обратно Стиву, — Тебе же не нужно там потренировать рисование людей? Я готов вызваться натурщиком! — Да нужно мне твою рожу рисовать… — бурчит шутливо недовольно Стив, после чего колеблется секунду и выуживает из своего альбома лист. На нём нарисован Баки, где-то пару дней назад, когда они в парке, расположенном недалеко от школы, занимались уроками. Стив тайком зарисовал его портрет, пока тот с усиленным вниманием изучал математику. Он замялся ещё на секунду, прежде чем протянуть лист Баки. Тот недоумённо посмотрел сначала на него, а потом на рисунок. Лицо его стало серьёзным и внимательным, так что Стив решил, что рисовать кого-то тайком было неприличным, и поспешил извиниться, — Бак, прости, я наверное не должен был… — Да ты шутишь! Это же просто нереально круто, Стиви! — радостно перебил его Бак и кинулся обнимать за шею. Это было настолько неожиданно, что Стив не удержался на ногах и упал на землю, а Баки на него сверху. Было больно в спине, рубашка, скорее всего, испачкалась в земле и траве, а тяжёлый вес тела сверху не давал нормально дышать, но Стиву всё нравилось. Они ещё никогда не обнимались, он даже не знал, что так можно с друзьями. Но сейчас ему всё нравилось, так что он просто неуверено обнял его в ответ за талию. Баки лежал так ещё какое-то время, после чего сел сам и подал руку Стиву, чтобы тот сел рядом. — Меня никогда не рисовали, ещё и так красиво! Спасибо, Стиви. — Да пожалуйста, Бак, — застеснявшись ответил Стив, после чего неуверенно добавил, — Я могу время от времени тебя рисовать, мне и правда не помешал бы натурщик. — Ну а как же, эту красивую физиономию только и рисовать такими умелыми руками! — самодовольное выражение лица не сочеталось с излишне радостным голосом и предвкушающим блеском в глазах Баки, но для Стива это показалось таким красивым и идеальным, что он не успел подумать прежде, чем выпалил: — Можно сейчас? Он прикусил язык, думая, что сморозил глупость, но огонёк в глазах Баки вдруг превратился в пожар. — Конечно можно! Всегда можно, Стиви. — ответил Бак и поёрзал на месте, — Ну, как мне сесть? — Как тебе будет удобно, сам знаешь, рисование не быстрое дело. — Уж точно. В итоге Баки остался на месте, просто откинулся на руки назад и устремил довольный, словно у кота, получающего ласку, взгляд вдаль, на озеро и город за ним. А Стив принялся делать первые штрихи, мысленно прокручивая в голове: «Значит сегодня без мороженого».

***

«Loosing my religion

Trying to keep up with you…»

E.M

Стиву шестнадцать. Он всё такой же тощий, мелкий и часто болеет, лезет куда не нужно и получает по двадцать синяков на неделю. Ему шестнадцать, но выглядит он с натяжкой на тринадцать. Баки уже семнадцать, он вытянулся за последние два года и теперь на две головы выше, плечи стали шире, он ещё боксом занимается, и форма у него действительно что надо. Даже бороду бреет, которой у Стива до сих пор и не видно толком. А ещё за ним половина школы девочек бегает. И Стива это ни в коем случае не расстраивает. Только если немного, потому что на него всегда смотрят с жалостью, как на умирающего котёнка, да в случае чего терпят ради Баки. Он всё ещё третья подружка. В отличии от Барнса, который, хоть и оставался в компании Стива тем ещё ослом, научился вести себя с дамами так виртуозно, что не знай они друг друга столько лет, он и не помыслил бы о том, как этот галантный и обходительный ловелас может глупо и по-детски себя вести вне женских глаз. Но Стив знал, так что относился к излишней пляске друга вокруг очередной пассии, как к танцам птиц в брачный сезон. Ну а ещё как к очередному периоду, когда Баки будет бесконечно много рассказывать ему о своей девушке, о всех своих победах в её отношении… Пока это не закончится очередным расставанием и целой неделей самобичеваний. Наверное именно из-за того, как часто ему приходится вытаскивать Баки из этого уничижительного состояния, для него отношения кажутся чем-то страшным и он не стремится в них вступать. Хотя, конечно же, одной из самых главных причин является его внешнее несоответствие стандартам большинства девушек. Но Баки всегда ему говорит, что внешнее не главное и он сможет завоевать любую, лишь стоит ему только включить своё обаяние. И в целом, Стив был с ним согласен, ведь хорошим отношением и толикой очарования можно добиться если не долгих и страстных отношений, то хотя бы парочки свиданий и поцелуя, но в глубине души он просто… не хотел этим заниматься. Ему было комфортно и так, в компании лучшего друга, своего альбома и карандаша. У него и без того проблем и забот было много. У Сары на работе трудности, в стране трудности, денег мало, а каждую осень на одни только лекарства для него уходит их уйма. Он и сам старается лишнюю копейку выручить из своих рисунков, то в газету что-то нарисовать, то в рекламу. Ещё и школа, в которой нужно иметь хорошую успеваемость, отметки, чтобы у него была возможность идти дальше. А вся эта романтика была ему просто не по душе. Вот для Баки это всё подходит, для него это в самый раз. А Стиву и так хорошо. В окно прилетает камешек. Стив слышит сквозь сон и не сразу понимает, что произошло. А потом до слуха доносится глухой топот ботинок о железную лестницу и в окно уже стучат. Он резко подскакивает на кровати и, обернувшись одеялом, подбегает к закрытому окну, предварительно прислушиваясь к тишине за стеной, где сейчас спит мама. Убедившись в том, что она точно спит, он подходит к окну и раскрывает ставни. Ярко светит луна, чем немного его ослепляет, лёгкий летний ветер холодит голые ступни и сонный Стив лучше кутается в одеяло, после чего выходит на пожарную площадку, тут же падая в крепкие объятия Баки. Тот ничего не говорит, но дышит шумно и как-то… Странно быстро. Стив хмурится и разрывает объятия, чтобы взглянуть на друга. У того щёки порозовели, на губах лёгкая улыбка, а глаза светятся даже ярче, чем луна. Тут Стив понимает, что пахнет табаком и немного портвейном. Сухой закон уже два года как прошёл, но сердце всё ещё дёргается, стоит ему почувствовать алкогольный запах от Баки, он до сих пор слишком боится, что когда-нибудь его словят. Становится понятной причина такого позднего визита, но всё ещё не понятна причина для портвейна и сигарет. — Ты чем таким занимался, что от тебя несёт как от пьянчуги Лори? — сипло и недовольно спрашивает Стив, садясь спиной к стене и вытягивая ноги. Было приятно свешивать их вниз через решётку и качать. Ещё приятнее было кутаться в одно одеяло с Баки, который незамедлительно повторил его позу, хотя и приземлился излишне неуклюже, с тихим, глупым смехом. Они сидели какое-то время в тишине, плечом к плечу. Баки смотрел на звёзды и что-то пьяно мычал себе под нос, а Стив дремал, откинув голову на холодную кирпичную стену. — Стэйси нашла у родителей портвейн в баре и стащила парочку сигарет у отца. Портвейн ещё ничего, а вот сигареты эти дрянь редкостная, даже не пробуй. — голос у Баки был глубоким и таким мурчащим, что Стив невольно вздрогнул и поднял голову, чтобы полюбоваться профилем друга. В последнее время он всё чаще подмечал, каким же красивым является Баки: аккуратный нос, пухлые губы, эта совершенно очаровательная ямочка на подбородке, большие, почти всегда горящие глаза цвета ясного зимнего неба. Он думал, что оценивает его как художник, и вердикт художника «ослепительно прекрасен». Стив даже не заметил, как застыл, рассматривая очертания выученного наизусть профиля в свете луны. На его губах всё ещё играет лёгкая улыбка, а глаза устремлены в даль, куда-то сквозь стены соседнего дома. — Мы расстались, кстати. — добавляет он так беспечно, будто не отношения продолжительностью в несколько месяцев закончились, а его братья придумали очередную глупую шутку. Стив моргнул, отводя глаза от лица друга, заставляя себя задуматься о чём-то кроме эстетического наслаждения внешностью Баки, и нахмурился, прокручивая сказанное в голове снова. — У вас же всё нормально было, что случилось? — он действительно недоумевал, ведь из всех последних девушек, именно Стэйси была более менее надёжной, — по мнению самого Стива, конечно, — да и Баки вроде как не говорил, что между ними было что-то не так. С чего бы им расставаться? — Я ушёл от неё. Мы не слишком подходили друг другу. — легко ответил Баки и опустил голову. — Что-то явно случилось, Бак, не пытайся меня обманывать. — строго сказал Стив и положил руку ему на плечо, пытаясь ни то приободрить, ни то просто почувствовать тепло кожи, скрытой тонкой рубашкой. Но Баки неожиданно вздрогнул от этого прикосновения и повернул к нему голову, обдавая таким выразительным взглядом, что у Стива к лицу прилил жар. Он не понимал, что именно значил этот взгляд, какие эмоции он выражал, но под ним хотелось дрожать. — Ты чего? — У тебя рука холодная, — хриплым голосом ответил Баки почти спустя минуту, после чего медленно стянул его ладонь со своего плеча и стал согревать своими горячими руками. Стив нахмурился ещё больше, но вырывать руки не стал. Всё таки они были действительно холодными. Решая не давить, Стив откинулся обратно к стене, чтобы продолжить наблюдать за красивым профилем со стороны. Он хотел запомнить всё до мельчайших деталей, чтобы позже возобновить момент на бумаге и сохранить этот рисунок с остальными такими же. Стив не так давно завёл альбом, в котором прятал такие портреты Баки. Ему они казались особенными, личными, в какой-то степени интимными, хотя и понять, почему считает их таковыми, он не мог толком. Как и не понимал, почему так дрожит рука, зажатая в крепких, мозолистых ладонях, почему глаза то и дело очерчивают пухлые губы и точенный профиль. На самом деле, последний год он очень многое плохо понимал, если это касалось Баки. Чего раньше никогда не случалось. — Мы просто… Не сошлись, Стиви, поверь. — выдыхает в итоге Бак в ночную тишину и снова устремляет взгляд на небо. А Стив вдруг подвисает на том, как нежно звучит его имя из уст Баки. Как сердце его вдруг начинает биться чуть быстрее, когда они сцепляют руки в замок, как делали много лет назад. Они перестали так часто касаться друг друга, стоило только Баки обзавестись первой девушкой и сказать, что за ручки держатся только парочки. Стив тогда расстраивался, ведь Баки был единственным человеком для него, кроме матери, которого можно касаться так долго и тепло, но потом привык. И сейчас они снова сидели вот так, тесно прижавшись боками, сплетая руки. Стив чувствует, как большой палец Баки мягко поглаживает его костяшку на указательном. Сердце снова делает странный кульбит, а в голову как ни странно приходят слова Баки о «парочках», что вызывает глупую улыбку и череду странных вымышленных картинок перед глазами, в которых они выглядят как эта самая парочка. И в этот момент Стив думает, что у него случится приступ астмы, потому что мысль эта и картинки кажутся ему такой неправильной и отвратительной вещью, что хочется рассыпаться в пепел прямо там. А ещё руку вырвать из крепкой хватки и спрятаться как можно дальше от Баки. Потому что в голову, как кувалдой, бьёт это страшное осознание, содержащее в себе все те моменты, когда он недопонимал самого себя, мотивы своих мыслей и желаний. «Я что, влюблён в Баки?» У Стива в глазах слёзы стоят, сердце в пятки уходит, а от лица вся кровь отливает. Не может же такого быть, он не из этих. Он не может быть из этих. Стив Роджерс не может влюбиться в Баки Барнса, потому что это отвратительно, потому что это греховно и он будет гореть в Аду даже за одну только мысль об этом. Он просто не туда завёл свои мысли, а может надышался этим перегаром и тоже опьянел. Но он же не мог… Эти мысли заставляют его оцепенеть, застыть, как куклу, с непролитыми слезами в глазах. И набатом в голове бьётся только одна мысль, желание, больше похожее на молитву. «Не может быть… Не может быть… Не может быть.». Он приходит в себя, только когда до слуха, как сквозь толщу воды, доходит обеспокоенный голос Баки, а потом понимает, что тот сидит на коленях прямо перед его бледным от страха лицом и крепко встряхивает за тонкие плечи. Он в простой белой майке и горячие ладони на открытой коже кажутся обжигающими. — Стиви, опять приступ? Это всё из-за табачного запаха, знал же, что может спровоцировать, идиот! Мне прозвать Сару? Стиви! — тараторит обеспокоено Баки. Он весь тоже дрожит, продолжает встряхивать и крепче сжимать плечи, на которых после синяки точно останутся. А Стиву только больше умереть на месте хочется и заплакать от отвращения к себя. Баки же его друг, его лучший друг, как он вообще может такое о нём думать, как он может… Стив смаргивает слёзы и старается взять себя в руки, когда Баки пытается подняться, чтобы позвать Сару. — Нет! — выходит хрипло, горло сжимает словно тисками, лёгкие жжёт от недостатка кислорода, а сердце больно бьётся о рёбра, но приступом тут и не пахнет, только паникой, — Нет, не иди, всё… Всё нормально, Бак. — Боже, Стиви! — облегчённо выдыхает Баки и выглядит так, словно только что чуть Богу душу не отдал. Он уже было тянется, чтобы обнять Стива, но тот дёргается назад и они оба застывают на расстоянии. — Прости, прости, Стив, я больше никогда курить не буду, если тебе так плохо от запаха становится! Надо же было раньше думать, ну дурак, знал же, что может случиться… — Всё нормально, Бак, успокойся. — повторяет Стив уже твёрже, потому что ему физически больно становится от его извинений. У него прошло оцепенение, но теперь чертовски тошнило. От себя, своих мыслей. От греха, который только что посетил его мысли. «Господи прости… Господи прости… Господи прости…» — Можно я… — начинает неловко Баки, указывая головой на окно. Стив понимает его и машинально головой качает, в знак согласия, не находя у себя в голове достойных причин для отказа. Разве что только попробовать признаться во всём сейчас. Но лёгкие опасно сжимаются, стоит ему только подумать о том, что случится с его жизнью, как только Баки от него отвернётся. Это ведь не ссора, не предательство даже. Это намного, намного хуже. За это его посадят. Или убьют. Или он сам себя убьёт и будет ещё большим грешником. И в любом случае наказание будет правильным, поделом ему. Но сознаться всё равно сил не находится. Потому что это же Баки, его лучший друг, единственный в этом мире, после мамы, кто понимает его, кто принимает таким, какой есть, кто забоится и любит как родного брата. Это он отвратителен. Это он будет проклят до конца своих дней… Или он уже проклят? Баки лезет в окно, а Стив за ним, едва передвигая трясущиеся ноги. Он молча падает на кровать, с головой укрываясь одеялом, а Баки шуршит одеждой, наверняка беспокоясь, что его рубашка слишком пахнет табаком для Стива. Сам Стив в этот момент борется с желанием действительно заплакать, потому что в воспоминаниях вертятся все те разы за последний год, когда он украдкой смотрел на переодевающегося Баки, а потом по воспоминаниям зарисовывал крепкое тело, оправдывая всё практикой анатомического рисунка. Теперь ему стало понятно. И он мечтает, чтобы этого понимания никогда не наступало. Рядом с постелью Баки ставит стул, а Стив сильнее кутается в одеяло. Барнс всегда так делает, когда Стив болеет или у него случаются приступы, или есть вероятность того, что он случится. Он ставит стул у кровати и караулит его сон до раннего утра, чтобы убедиться, что с ним ничего не произойдёт, а после выскальзывает из комнаты через окно, если это такая же тайная встреча, как сегодня. Иногда Баки ложился с ним рядом на постели, но сегодня он явно боится, что почти-приступ случился из-за него, и Стив искренне радуется и негодует одновременно. Потому что нельзя пользоваться незнанием Баки, потому что он сам себе сейчас противный. И потому, что несмотря на всю ненависть к себе, он всё равно как никогда сильно хочет почувствовать тепло его тела за спиной. Он то думал, что ему просто неинтересно заводить отношения. А оказывается вот как.

***

Стив с самого детства знал, что умрёт. С его то огромной больничной картой это было ясно, как день. Он морально всегда готовил себя к тому, что это случится. Но почему-то, будучи почти полностью готовым к своей смерти, он оказался совершенно не готов к тому, что может умереть кто-то другой. Сара заболела в начале ноября. Это было, в каком-то смысле, ожидаемо, несмотря на то, что столько лет болезнь обходила её мимо. Но в конце концов, это было ожидаемо, что женщина, работающая с больными туберкулёзом, заразится им сама. Ожидаемо для всех, кроме Стива, который до последнего не мог поверить. Да и виду то никто не подавал, его мама крайне стойкая женщина и работала до самого последнего, молчала, пока не стало совсем худо. Потому что знала, что не переживёт, знала, что не сможет, и не хотела оставлять только-только повзрослевшего сына совсем сиротой. Но болезнь оказалась сильнее и уже в середине ноября её положили рядом с теми людьми, которых она сама раньше лечила. У Стива до последнего теплилась надежда на то, что обойдётся, даже тогда, когда уже, казалось бы, не во что верить. Все вокруг смотрели на него с сочувствием, заочно ходили с подачками и ненужной помощью. Он вежливо всех гнал прочь. Всех кроме Баки, но в те дни, когда Сара только оказалась привязанной к койке, даже его молчаливое присутствие и поддержка не помогали. Теперь же надежда, теплившаяся раньше, покинула его. Она ушла снежной декабрьской ночью вместе с Сарой. Без боли. Во сне. Пастор сказал, что теперь её ждёт рай, где она воссоединится со своим мужем. И Стив очень хотел ему верить. Во время погребения тоже шёл снег. Стив помнил только потому, что постоянно сметал небольшие белые кучки с креста. Где-то рядом с ним ошивались люди, коллеги, знакомые, друзья, родственники. Миссис Барнс взяла на себя всё действо, она организовала и похороны, и поминки, и прощальный обед, занялась гостями, принятием соболезнований. Баки всё это время не отходил от Стива. Но ему, на самом деле, было совершенно всё равно. В голове вдруг стало так пусто и в то же время ярко красным горела одна единственная насмешливая мысль: «Теперь ты ещё и сирота». Он видел эту мысль, вертел её во все стороны, но до сознания так и не доходил её смысл. Вот мама улыбается ему, ерошит его волосы и идёт готовить обед, а вот уже сейчас на него смотрит застывшее на фотографии черно-белое лицо. Он не понимал, что не так, и продолжал глупо скидывать налетающий на крест снег. В какой-то момент его настойчиво потянули куда-то. Стив не сопротивлялся, где-то на подсознании понимая, что это Баки его тянет дальше от кладбища. Он послушно плетётся, чувствуя себя тряпичной куклой. Перед глазами всё ещё стоит мертвенно бледное лицо Сары Роджерс и Стиву кажется, что он такое видел только в самых страшных кошмарах, после которых ты просыпаешься задыхаясь от боли в груди, сдавленного в спазме горла и неконтролируемо текущих из глаз слёз. В последние месяцы он часто просыпался именно так. У него участились приступы астмы и Баки всё время ночевал в его комнате, переставив мамину кровать. Стив тогда ещё наивно подумал, зачем он это сделал, если мама скоро может вернуться, а после и вовсе скандал закатил, за который до сих пор стыдно. Но не мог же он думать, что Сара действительно вернётся домой? Очнулся Стив уже в своей комнате. Было темно, за окном метель, где-то в глубине дома слышались тихие голоса, шаги, а после звук закрывающейся двери. Стало тихо. Остались только едва слышные шаги по кухне и стук посуды. Он почувствовал, как начинает давить на грудь, а в комнате вдруг стало так невыносимо душно, что он подошёл к окну и раскрыл его нараспашку. Подул ледяной ветер. Стив крупно задрожал в своём не слишком тёплом похоронном костюме, но внимания на это не обратил. Холод приводил его в чувства, заставлял думать, помогал дышать. «Мамы нет..» Почему-то эта мысль настигла его так ясно только сейчас. Она вертелась перед глазами, заставляя кружиться голову и, возможно, он мог упасть, если бы не крепкие руки, подхватившие его подмышки и усадившие на кровать. Стив слышал, как захлопывается окно, как негодующе бурчит что-то Баки. Что-то о воспалении лёгких и про замёрзнуть насмерть. Стив не слышит толком. У него в голове всё ещё бьётся осознание того, что Сары нет. Что его мамы, самого родного и близкого человека нет. Он только сейчас начинает понимать, что никогда больше не увидит её улыбки, не услышит баюкающий голос, не почувствует тепло родных рук, не почувствует цветочный запах, который исходил только от его мамы. И от этого осознания вдруг стало так невыносимо больно, словно из него руками, на живую, выдрали сердце и сжали в кулаке, пока оно ещё бьётся. — Стиви? — он не сразу понимает, что слышит глухой голос Баки, и далеко не сразу замечает его, сидящего рядом на кровати. Стив фокусирует взгляд на его сочувствующем лице. И его вдруг ведёт. — Бак… Можно? — Да, можно, Стиви, можно. И Стив срывается. Он хватается за плечи Баки как утопающий за соломинку, а слёзы льются, выжигая всё: глаза, щёки, шею. Из груди всхлипы вырываются сами, больше похожие на скулёж умирающего животного. А ему и хочется умереть. Вернуться на кладбище и лечь рядом, пока его и самого не заберут, пока снег не похоронит его под собой, возвращая обратно к матери. Он жмурится до белых пятен перед глазами и цепляется за тонкую ткань пиджака, тычется лбом в грудь и едва глушит очередной всхлип, когда заботливая рука начинает гладить по затылку и шее. — Бак, её нет, — срывающимся голосом шепчет Стив, как в бреду, — Её больше нет, Бак. Бак. Мама, её больше… — Тише, Стиви, всё будет хорошо, — шепчет в ответ дрожащим голосом Баки и крепче прижимает к себе, — Она в хорошем месте, мелкий, она будет за тобой присматривать. — Бак… — выходит жалко, как молитва, но Стиву плевать. Он просто хочет к маме. Стив не знает, сколько времени они так сидят. Просто в какой-то момент его так выматывает, что он просто засыпает, укачиваемый заботливыми руками Баки, а просыпается уже утром. Он раздет до майки и белья, с головой укрыт одеялом. На кухне снова слышатся тихие голоса и стук посуды. На секунду в голове Стива мелькает воспоминание о Саре. Боль накатывает снова, уже тупая и вызывающая беззвучные слёзы. Он лежит в кровати весь день, не откликаясь даже на предложение Баки поесть, а в себя приходит только глубокой ночью. Слёз уже не осталось, как и желания их проливать. Теперь с ним только тупая боль, которая, он уверен, не пройдёт до конца никогда. Где-то в полночь приходит Баки. Он приносит виски, одолжённый у отца, и два стакана. Они молча выпивают по одному. Стив пьёт впервые и у него глаза слезятся, а в горле жжёт как во время приступа, но ему всё равно. Он пьёт, пока вновь не сваливается без памяти уставший и не открывает глаза следующим утром. Снег больше не идёт, но в душе у Стива, кажется, поселилась метель.

***

До самого выпускного Стив чувствует, что живёт только благодаря бесконечной заботе Баки и его семьи. Он первые несколько недель после похорон вёл себя крайне непривычно даже для самого себя. Было ли это из-за обстановки в доме, которая в корни изменилась без Сары, или в том, как он всё чаще прятал лицо в складках маминого платья перед сном. В любом случае, вытащить себя самостоятельно из пучины этой боли и скорби он не мог, так что пришло вмешательство извне. Просто Баки в один день пришёл с сумкой, собрал в неё какую-то часть его вещей и заставил выйти из дома, на время поселив с собой и остальными Барнсами. Не сказать, что это сильно помогало в первое время, но шум и занятость в таком многодетном доме заставляла его понемногу выходить из апатии. В эти дни он очень сблизился с семьёй друга, да и понял, что до конца жизни будет должен ему за всё это. Если, конечно, не выйдет в свет его ужасный секрет, который сожжёт между ними вообще всё. Временами ему всё ещё казалось, что это такое наказание для него от бога и мама умерла из-за его собственного греха. Но потом он вспоминал ту глупую статью в газете, которая говорила, что гомосексуализм — ментальное заболевание. Легче не становилось, но знать, что ты просто больной лучше, чем бесконечно думать о проклятьях, наказаниях и дьяволе. Его верующему мозгу такое было не по силам выносить. А с ещё одной болезнью в списке он справится, как-нибудь, но справится. До выпускного его жизнь почти восстановилась. Стиву всё ещё болело, он часто просыпался в слезах и входил в ступор каждый раз, когда видел похожие силуэты, чувствовал знакомый запах, но он всё же пришёл в себя и начинал жить. За учёбу он взялся сразу, как переехал к Барнсам, это стало его отдушиной и зарываться с головой в книги было лучше, чем думать или вспоминать. Поэтому экзамены не стали проблемой, он закончил с отличием и был уверен в своих силах как никогда. После выпускного он вновь переехал в себе домой. За это время там почти ничего от Сары не осталось, Баки постарался раздать её вещи и оставил только самые важные для Стива. Остальное быстро перестало напоминать ему о матери, потому как взрослая жизнь требовала от него собрать свои сопли в кулак. Эта же жизнь больно ткнула его носом в землю, когда оказалось, что художественная школа для него закрыта, потому что найти работу и оплачивать все свои нужды было важнее. И, к сожалению, в этом он тоже не преуспел. Прямо чёрная полоса какая-то. — Да всё нормально будет, Стиви, они просто не знают, какой талант потеряли! На улице уже вечерело, загорались жёлтым уличные фонари, люди всё ещё сновали по улицам, кто-то отдыхал в парке после работы, кто-то направлялся в ближайшие бары. А Стив направлялся домой. Он негодовал, даже был в бешенстве из-за того, что ему снова отказали. Конечно, трудные времена, работы мало, а таких художничков как он они ещё сотню найдут. Баки шёл следом, всё заталкивая ему в голову ободряющие речи о том, какие они все балбесы. И Стив рад бы поверить, но это уже пятый раз за неделю. Было бы намного проще, будь он не таким щуплым, устроился бы в доках вместе с Баки, или грузчиком, или кто там ещё нужен с грубой силой. Но с его талантами только рисовать. И даже здесь находят множество причин для отказа. А ему ведь позарез нужны деньги, ведь тех, что каким-то неведомым образом отложила его мама, уже не хватает. — Стиви, ну подожди же ты! — кричит ему в след Баки, чем заставляет его остановиться и удивлённо вскинуть брови. Когда он только успел его обогнать? — Не убивайся так, я же могу тебе помочь, пока ты не найдёшь что-нибудь. Стив хмурится и вновь устремляется по дороге вперёд. — Баки, твоя семья и так мне помогает! Я до конца жизни у вас в должниках буду, но, Боже, мне нужно учиться жить самостоятельно. Не буду же я всегда висеть на твоей шее! — горячо отвечает Стив, вскидывая руки и желая провалиться куда-то под брусчатку. Ему неприятно, когда в сердце начинает теплиться надежда на то, что Баки останется рядом навсегда. Это ведь неправда. Когда-нибудь он найдёт себе девушку по душе, женится на ней., заведёт семью, а беспомощный, больной Стив Роджерс будет ему ни к чему. Так что нужно учиться жить самостоятельно, как бы тяжело и больно это ему не далось. Нужно перестать себя обнадёживать, а сейчас для этого самое время. После этого никто не пытается ничего говорить. Они доходят до своей улицы и расходятся по домам, даже не прощаясь. Стив не замечает этого, всё ещё погружённый в свои тяжёлые мысли. В какой-то момент они заводят его в сторону переезда. Всё-таки, где-то в Ирландии у него находится часть семьи, бабушка. У неё там ферма, он хоть и не слишком годен для тяжёлой работы, но это будет уже хоть чем-то. Но думать о переезде из любимого сердцем и душой места ещё больнее, чем о своей любви к Баки, так что он задвигает эту идею куда подальше и принимается ставить на плиту чайник. Решая совсем отвлечь себя от мыслей, он уходит в домашние хлопоты. Снять чистые вещи, сложить их в шкаф, подготовить постель ко сну, пересчитать оставшиеся деньги, пересмотреть свою кипу лекарств… Где-то на этом моменте он начинает всерьёз задумываться о том, чтобы перестать покупать некоторые из них. А потом слышит стук во входную дверь. Стив настораживается, потому что гостей сегодня явно не планировал, но идёт открывать. На пороге, к его искреннему удивлению, оказывается Баки. Он стоит спрятав руки за спину и неловко улыбаясь, словно затеял какую-то шалость, после чего вздыхает и говорит: — Хэй, Стиви, можно я…? — всё также неуверенно просит Баки и выуживает из-за спины сумку. Стив несколько раз заторможено моргает, после чего затягивает друга в дом, с хлопком закрывая за ним дверь. Баки проходит вглубь, направляясь к дивану в гостиной, на который тут же падает, оставив сумку на журнальном столике, рядом с аптечкой. Стив проходит за ним следом, он останавливается прямо напротив, грозно сложив руки на груди и одним своим видом требуя объяснений. Баки на это только губы в самодовольной улыбке растягивает, явно собираясь сначала помучить Стива, что распаляет его только больше. — Джеймс Бьюканнан Барнс, или ты сейчас же объясняешь мне, что, чёрт возьми, происходит, или я выставлю тебя за дверь. — Полегче, мелкий, я просто решил твою проблему с деньгами. — всё также улыбаясь ответил Баки. — И каким образом, умник? — Я просто перееду к тебе! Мы же и без того много времени вместе проводим, просто мне подумалось, что можно разделить и быт, и плату. Вдвоём же легче будет! Да и мне уже давно нужно из дома родительского упархивать… — Далеко же ты упорхнул! — раздражённо рыкнул Стив, всё ещё воспринимая это как глупость. Самую невероятную глупость из всех, что когда-либо делал Баки. — Ну не обижайся, Стиви, я же правду говорю. Ну а раз ты не хочешь получать помощь, то будем делить всё пополам! — уверяет его друг, уже не скрываясь за фасадом самодовольства. Но Стив всё ещё хмурится и думает, что за ним до конца жизни будут бегать как за маленьким, а потом ещё почти в голос стонет от негодования. Он же не сможет жить с Баки так близко, один на один. С его болезнью это заранее обречено на провал! Баки в это время встаёт с дивана и подходит ближе, разворачивая к себе лицом за плечи. Стив избегает смотреть ему в глаза, но тот сам наклоняется и заглядывает в его собственные, так заботливо, что у него сердце сжимается от желания коснуться ладонью щеки Баки, чтобы нежно-нежно погладить. — Ну соглашайся, Стиви, пожалуйста! Обещаю девок не водить и носки не разбрасывать! — Да иди ты, — смеётся Стив и сдаётся. — Ладно, переставь кровать обратно в мамину комнату и заселяйся, надеюсь Маргарет в курсе твоего съезда? — Она сама меня выперла, когда я сказал, что ты отказываешься от помощи! — отшучивается Баки и, подхватив свою сумку, уносится в заполнять собой свободную комнату, а, возможно, и весь дом сразу. Стив смотрит ему в след и молится, чтобы это испытание он смог выстоять достойно. Потому что их дружба дороже и Баки только что доказал ему это вновь.

***

«Oh, what a waste of

Army Dreamers…»

Kate Bush.

Когда мир настигла страшная новость, Стив впервые подумал о том, чего хочет от жизни на самом деле. Вторая Мировая, по ощущениям, началась сразу после первой. Всего двадцать лет прошло, а мир уже сходил с ума по новой. И хотя Америку новости из Европы догоняли медленнее, особенно в сравнении с темпом, в котором шли боевые действия, менее страшным это всё не становилось. По крайней мере для Стива. Он следил за всеми новостями, общался с коллегами по работе в газете, для которой рисовал, и каждый месяц пытался попасть в армию. Все вокруг твердили ему, что это глупо, что война в Европе, а их это не касается. Америка же только выбралась из Депрессии, чего ей лезть в чужие дела. Но Стив в этой войне видел чистое зло, бесчестие и бесчеловечность. Он чувствовал за собой долг не только перед страной, но и перед людьми. Он искренне хотел стать частью того, что может остановить нацизм. Только Баки понимал его, хотя в самом начале тоже считал, что ему не место там. Но под натиском воодушевлённых и преисполненных речей Стива сдался. Они вместе пошли в военкомат, но в армию попал только Баки, которого тут же забрали в военную часть на подготовку. Перед отъездом они болтали всю ночь, потому как знали, что прощаются на неопределённое время. И это впервые за много лет их дружбы. Один уже не мог представить жизни без другого, и наоборот, но оба знали, что так нужно. В конце концов, Стив пообещал в скором времени его догнать. Баки на это обещание только скептически бровь выгнул и окинул взглядом гордого старшего брата. А на утро уехал, оставив после себя пустующую квартиру и тоскливую рану на сердце у Стива. Его болезнь по Баки не проходила, а, казалось, только крепла с каждым днём, что усугубилось за проведённые бок о бок пять лет. Первую неделю у него всё из рук валилось из-за отчётливого ощущения дисбаланса. Словно без Баки у него нет равновесия в жизни. Но это прошло, когда он начал усердно стараться записаться в добровольцы. Раз за разом его отвергали. Но надежда умирает последней, а упрямости Стива стоило только завидовать. Он держался за обещание и шёл дальше. Время от времени его, конечно, расстраивала череда неудач, но потом приходило письмо от Баки, через которое он старался дать ему столько поддержки, сколько хватало на новый рывок. В таком темпе прошло три года. Дела в Европе с каждым днём становились всё хуже. А Стиву продолжали отказывать. Прямо как сегодня. Он был так зол… Ещё и письмо от Баки так и не пришло, хотя оно должно было прийти ещё на прошлой неделе. Стив гнал от себя мысли о том, что что-то случилось во время тренировки, или что тому просто больше не нужен такой друг, но сегодня день и так не задался, так что он разрешил себе злиться. Он заперся в комнате с тем скрытым от посторонних глаз альбомом, бесконечно долго перебирал портреты Баки, давая волю своей тоске и желаниям. В художественной школе, которую он закончил пять лет назад, с ним учился парень, такой же больной. Они не очень общались, но на выпускном напились и, как-то так вышло, что оказались с глазу на глаз. Стив не говорил о себе и своём секрете, а Майкл пустил слезу и сказал, что не верит тем, кто говорит ему о болезни. — Как любовь может быть болезнью, Стив? Он и сам не знал, но через несколько месяцев после выпускного Майкла посадили за мужеложство. В тот день Стив чувствовал себя почти как тогда, когда впервые осознал свои чувства. Но как бы сам Баки не выпытывал, что случилось, Стив не сказал ни слова, начиная с новой силой ненавидеть эту любовь, сильнее ненавидеть себя за слабость и неправильность. Возможно, Майк прав, но никто из них сейчас не узнает об этом. Когда тоска начала съедать его заживо, Стив решил выбраться из своей комнаты и провести время в другом месте. Собственно, так он и оказался здесь, в сырой подворотне с громилами. И не то чтобы он был сильно против, но когда в глазах одного из них страшно заблестело, стоило Стиву в очередной раз подняться, стало не по себе. На мгновение показалось, что это будет его последний раз, и хотя он храбрился, вставая ещё раз, и ещё, в душе чувствовал — это всё. — Эй, что тут происходит? Стиву кажется, что у него галлюцинации и головокружительное чувство Дежавю. Но нет, его голова оказывается в порядке и это действительно Баки, весь нарядный, в форме, возмужавший ещё больше с их последней встречи. Он гонит громил прочь, одному врезая по челюсти, и поворачивается к застывшему Стиву, который пытается научиться заново дышать. Баки снова его спасает и улыбается так ярко, хотя и пытается состроить хмурую гримасу, когда отчитывает его за безрассудство. Стив совсем его не слушает и даже перебивает, когда от радости кидается с объятиями на шею. Сердце в бешеном ритме заходится, когда крепкие руки обвивают его талию, а в нос забивается родной запах. Он, оказывается, и не понимал вовсе, насколько сильно скучал по нему. О чём глупый язык спешит сообщить. — Я так скучал, Бак! Ты почему не написал, что приедешь? — отходит от него Стив, впиваясь глазами в повзрослевшее лицо Баки, в его голубые глаза, смотрящие с такой же радостью и улыбку почти глупую. — Хотел сделать сюрприз и подоспел, я понимаю, как раз вовремя. — отвечает Баки, всё ещё придерживая Стива за плечи и цепким взглядом оценивая масштаб повреждений, — Всё то ты глупостями занимаешься, Стиви! — Тоже мне, в армии побывал, теперь умничать будешь? — наигранно раздражённо говорит Стив и ныряет под руку Баки, чтобы наконец выйти из этой серой подворотни. — На минуточку, я теперь сержант Барнс, так что имею право, Роджерс. — улыбается он и вдруг крепче прижимает Стива к своему тёплому боку, — Я тоже скучал, мелкий. — Так а чего вернулся? — Дома расскажу. Нужно прикупить чего покрепче, за встречу то и повышение! — отмахивается от вопроса Баки и Стив решает не давить, хотя и замечает, как тухнут при этом глаза друга и возводится фасад беспечности, который уже давно не скрывает ничего от него. Они заходят в лавку неподалёку, берут портвейн покрепче и всю дорогу до дома бурно обмениваются новостями. Баки рассказывает подробнее о своём повышении, а Стив об очередной неудачной попытке записаться в добровольную армию. После этого разговор плавно перетекает к семейному и Стив рассказывает ему, как поживает Маргарет и его младшие. Уже перед самым домом он предлагает Баки зайти к родне, но тот отказывается, говоря что очень устал и сходит ко всем с утра. Так что они вваливаются в свою квартиру и Стив впервые за три года чувствует себя действительно как дома. — Тащи сервиз, будем обмывать звание! — кричит из гостиной Баки, падая на диван и параллельно стягивая с себя форму. Стив послушно плетётся в кухню за стаканами, а когда возвращается, то застаёт друга в одной только белой майке и брюках. Взгляд невольно цепляется за открытые крепкие руки, проходится по длинной шее и останавливается на лице. Баки смотрит на него в ответ и во взгляде этом такой неясный Стиву спектр эмоций, что он решает поскорее отвести глаза и сесть на диване рядом. Баки спешит наполнить их стаканы, — Ну что, за сержанта Баки Барнса? — Смотри не зазнайся, сержант, — с тёплой улыбкой отвечает Стив, и они чокаются, после чего выпивают до дна. Следом за первым тостом идёт второй и третий, а когда Баки порывается наливать четвёртый, Стив всё же не выдерживает, — Ты так и не сказал, почему приехал. — Ох, это… — бурчит уже немного пьяным голосом Баки и всё же наполняет их стаканы в четвёртый раз, — Я в Англию уплываю, уже завтра вечером. Нас несколько недель назад отобрали, сказали, на фронте нужны лучшие. Я отпросился на пару дней, с семьёй повидаться, да и тебе напутствий дать… Да… — Баки с грустной улыбкой на секунду уставился в свой стакан и осушил его до дна. Стив же почувствовал, как медленно рушится весь его мир и смысл жизни. Он выпивает своё также залпом. Его ведёт, только не понятно, от алкоголя больше или от новости. Хочется, как в самом драматичном кино, вцепиться Баки в шею и слёзно просить никуда не уходить, потому что сердце не на месте, оно предчувствует ужасное. На деле же он только вздыхает рвано, сдерживая рвущиеся наружу слёзы, и уже сам наливает им ещё. — Так ты выходит… — хрипло начинает Стив, — Прощаться приехал. — Выходит, что да. — в тон ему отвечает Баки и откидывает голову на спинку дивана, прикрыв глаза. А у Стива сердце бьётся через раз от того, как много хочется сказать и сделать, потому что в армии с Баки ничего серьёзного, несмотря на все опасения Стива, не могло произойти, а на фронте… Он понимает, что это может быть их последняя встреча. — Ты же знаешь, что я обязательно пойду за тобой? — Стиву его голос кажется жалким, но на самообладание нет никаких сил. Впрочем, это всё можно списать на алкоголь, поэтому он пьёт ещё. — Нечего тебе там делать, Стиви, — устало отвечает Баки и поворачивает голову в его сторону. У него взгляд пьяный, но от того не менее выразительный. От него Стиву жарко становится, и он глупо застывает на месте. — Ты не прав, Баки, — выдыхает Стив, — Я не могу оставить тебя там одного. Вдруг глупостей наделаешь. — От кого я это слышу, — с горьким смешком говорит Баки и отводит взгляд, чтобы прикончить оставшееся в стакане и схватить бутылку. Он медленно делает глоток из горла, после чего передаёт его Стиву. Ему хочется спросить, с чего это они решили убрать посуду, но вместо этого Стив повторяет за Баки. Не сказать, что они брали много алкоголя, но когда бутылка опустела, оба уже скатились на пол, разгорячённые, с глупыми улыбками на лицах, яркими огнями в глазах и скрытой за ними недоказанностью. Стив прижимается плечом к плечу Баки, соприкасается с ним тесно бёдрами и делит на двоих одну тишину. Он украдкой наблюдает за ним, впитывая в себя эти черты, отчаянно желая отпечатать их внутри себя. Баки же лежит головой на сиденьи дивана с прикрытыми глазами, у него дыхание тяжёлое, ресницы дрожат и губы слегка приоткрыты. Стоит только Стиву обратить на них внимание, как становится невозможным оторвать взгляд. Прямо сейчас ему так хочется коснуться их. Так сильно, что тело будто судорогами сводит. И на секунду его пьяному разуму кажется хорошей идеей просто коснуться. У Стива дыхание задерживается, а сердце бьётся в груди как бешеное, пока в голове набатом: «Просто коснуться… Всего один раз…». Он не успевает осознать что-либо, но в какой-то момент словно трезвеет в раз и видит, как свои дрожащие пальцы едва касаются приоткрытой нижней губы Баки, а в следующую секунду тот уже смотрит на него пьяными глазами с расширенными до невозможного зрачками, и у Стива сердце в пятки уходит. Он ошалело всматривается в непроницаемое лицо Баки, ожидая, пока тот хоть что-то сделает. Спросит, что это такое вообще было, ударит, накричит, да хоть что-нибудь, лишь бы не молчал. Когда Баки садится удобнее и придвигается ближе, у Стива задерживается дыхание и по телу крупная дрожь бежит. Он не понимает, что происходит, как и не понимает, почему его друг до сих пор находится рядом. Но тот всё смотрит на его испуганное лицо, выискивает что-то, а потом вдруг едва слышным шёпотом спрашивает: — Можно? И Стив впервые в жизни не понимает, что Баки имеет ввиду, но кивает, после чего чувствует, как его сомкнутых губ, касаются раскалённые губы напротив. Всего на секунду, легко и невинно, но у Стива от этого касания остаётся ожог, болящий и пульсирующий, напоминающий ему о том, что это реально только что произошло. У него в голове такой вихрь эмоций, что он застывает на месте с полной растерянностью на лице. А Баки, считав это выражение и сделав для себя какие-то выводы, хмурится и встаёт, желая ему доброй ночи. Стив сидит в гостиной на полу до самого рассвета. Он протрезвел, но так и не смог понять, что это было. А когда утром Баки вошёл на кухню со всё той же дружелюбной улыбкой и откровенно ужасным похмельем, Стив подумал, что он просто забыл и решил нагло этим воспользоваться. Потому что это было из-за алкоголя. А значит не имело смысла.

***

Когда мистер Эрскин помог Стиву попасть в армию, он должен был впасть в ступор от неожиданности. Когда ему вкололи сыворотку суперсолдата и он стал в два раза больше, и в миллион раз здоровее, чем был, Стив должен был удивиться до оцепенения. Когда его стали возить по стране, как циркового клоуна, он должен был негодовать. И он негодовал, но, казалось, что все эти эмоции, испытанные в последние пять месяцев, были просто блёклой тенью того, что ему пришлось пережить за те дни, что Баки был в плену. Стив был уверен, что вещи страшнее похорон матери в его жизни не было, пока не столкнулся лицом к лицу с неизвестностью. Ему сказали, что пропал без вести, но Стив знал, что если Баки умрёт, то и он сам пойдёт за ним. Он почувствует. А пока его сердце бьётся в груди, значит и сердце Баки до сих пор отбивает свой ритм где-то в плену. Стив не поверил словам тех, кто говорил, что Баки умер. И был прав. Хотя легче переживать эти страшные дни поисков не стало. Ведь даже будучи суперсолдатом он был не в силах обыграть смерть, а каждый потраченный день казался ему обратным отсчётом до того дня, когда кто-нибудь спустит курок Баки в висок. И когда он нашёл его в Австрии, стащил с того проклятого стола и повёл за собой через пожар и взрывы, Стив наконец смог вздохнуть с облегчением. Они вдвоём бежали через лес, рука в руке, истерически смеясь и желая умереть от счастья на месте, а когда остановились, сгибаясь пополам и пытаясь отдышаться, Стив вдруг почувствовал на щеках непрошенные слёзы. Баки тоже плакал и выглядел так изнеможённо и измученно, что Стиву с трудом удалось подавить в себе желание понести того до базы на руках. — Стиви, ты вырос, — всё ещё тяжело дыша, стирая слёзы и улыбаясь по-сумасшедшему счастливо сказал Баки. У него голос дрожал и хрипел и Стиву глупо казалось, что он слышит его впервые. — Есть такое, — в тон ему отвечает Стив и вздрагивает, когда чует грохот мотора машины. Больше поговорить у них не выходит. В машине их отделяет множество людей, на базе Стива долго не отпускают благодарные за спасение солдаты, а после он долго отчитывается перед начальством. Самого Баки забирают на больничный осмотр, где держат до позднего вечера, а после отпускают привести себя в порядок. Так что встречаются они только за ужином, берут свои порции пресноватой перловки с мясом и прячутся подальше от всех в лесу, не слишком далеко от базы, чтобы в случае чего их могли найти, но достаточно, чтобы никто их не слышал и не видел. Они садятся на большой обломок дерева, Баки с жадностью накидывается на свою порцию, а у Стива кусок в горло не лезет и он просто наблюдает. Баки побрился и вымылся, так что теперь лучше было видно то, как сильно он устал и исхудал. Под глазами залегли тени, щёки впали и что-то очень сильно поменялось в его взгляде. Словно там больше не горел тот огонь, с которым он когда-то шёл в армию, который в принципе всегда был в глазах Баки раньше. Стив знает, что с войны люди прежними не возвращаются, он видел такие последствия плена, когда человек едва был похож на себя. Баки всё ещё был собой, но что-то навсегда осталось в той комнате, на том столе, а что именно им обоим ещё только предстояло узнать. — Чего такой хмурый? — Стив вздрогнул, он и не заметил, что задумался, и попался с поличным на разглядывании. — Просто… Тяжёлый выдался денёк, да? — пытается он улыбнуться и приободрить, но разрядить обстановку не выходит. Баки тоже хмурый и вокруг них нугой тянется напряжение и недосказанность. — Так странно тебя таким видеть. — в конце концов выдыхает Баки и обводит всего Стива внимательным взглядом. — Да, мне и самому ещё непривычно. — смущается он и встречается с Баки глазами. — Наверное, теперь за тобой много девок бегает? — Они кроме этой груды мускул ничего и не видят, — отмахивается Стив. — Как и всегда, смотрят, но не видят сути, — фыркает недовольно Баки. — А ты видишь? — Вижу, Стиви. Всегда видел. Напряжение будто достигает своего апогея, когда они одновременно откидывают свои тарелки и вскакивают на ноги, оказываясь очень близко друг к другу. Стиву чертовски непривычно смотреть на Баки сверху вниз, но это не имеет значения, когда тот вдруг обхватывает его за талию, как делал всегда в детстве, а он сам обвивает свои руки вокруг шеи, вдыхая полной грудью аромат мыла, пыли и едва уловимый тела. Он чувствует, как только сейчас его сердце выпускают из тисков страха, а лёгкие расправляются, чтобы нормально дышать. — Стиви, — Баки дышит глубоко и жарко ему в плечо, голос у него глухой и тихий, а тело слегка подрагивает, — Как больно ты меня ударишь, если я тебя сейчас поцелую? Теперь Стив тоже дрожит и боится, что если бы не сыворотка, то он прямо сейчас словил бы приступ астмы. Он отстраняется от Баки, чтобы посмотреть на него и убедиться, что это всё глупая шутка. Но вместо самодовольства или игривости, у него на лице написан страх и волнение, каких Стив у него никогда ранее не видел. Он искренне уверен в том, что сошёл с ума, но Баки стремительно приближается, замедляясь только у самых губ, чтобы горячим шёпотом спросить: — Можно? И Стив позволяет. Позволяет пойти к чёрту всем своим страхам и выйти наружу желаниям. Позволяет Баки сократить оставшееся расстояние и коснуться своими искусанными горячими губами, мягких и холодных губ Стива. Позволяет им обоим пасть в грех и болезнь. Баки замирает на несколько секунд так, заставляя память всколыхнуться и вспомнить о том поцелуе пьяной ночью, прямо перед тем, как жизнь едва не разделила их навсегда, после чего жарко выдыхает через нос и приоткрывает губы, сминая нижнюю Стива. У него ноги подкашиваются от ощущений и он пытается неумело отвечать, чувствуя, как руки крепче сжимаются на талии, а после левая скользит выше и, пройдясь по спине и лопаткам, зарывается в волосы на затылке. Он сам ладонями обхватывает родное лицо, гладит скулы большими пальцами и позволяет себе оторваться от губ, чтобы покрыть поцелуями нос, щёки, глаза, лоб, подбородок. Закрепив это ещё одним чмоком в губы, Стив прижимается лбом, ко лбу Баки и замирает, разделяя с ним на двоих одно дыхание. — Как давно? — дыхание загнанно, голос дрожит, но Стив должен знать. — Помнишь ту ночь, когда я расстался со Стэйси? — Стив даёт себе время вспомнить, после чего заходится тихим смехом. — Ты чего смеёшься? — Боже, Бак… — только и может выдохнуть Стив, вновь прижимаясь к губам Баки, срывая ещё, и ещё, и ещё больше поцелуев, думая одновременно и о том, как же много времени они потеряли, и о том, насколько же огромную, опасную глупость они оба совершили, полюбив друг друга. — Ты в тот день был уверен, что мне стало плохо из-за того, что ты курил, помнишь? — Баки кивает и ждёт продолжения, но потом, кажется, понимает и теперь они уже вдвоём смеются, всё не разрывая объятий. — Стив, какие же мы идиоты. Стив с ним соглашается и крадёт ещё один поцелуй, перед тем как всё же выпутаться из крепкой хватки и направиться в сторону лагеря.

***

Стив всегда шёл за Баки. А Баки всегда шёл за Стивом. Несмотря ни на что, они вставали и шли друг за другом, с коротким и робким «Можно?». И никто никогда не говорил нельзя. Это было что-то настолько понятное и естественное, как будто в сам этот мир они пришли с единственной задачей — идти друг за другом. Всегда. Он знал это, когда Баки падал с поезда, знал, когда шёл на это безумие. Знал, а потому не чувствовал ничего, когда направлял самолёт в ледяной океан. Стив обещает танец Картер, которая стала ему настоящей подругой. Первой в его короткой жизни подругой, которую он мог бы поставить наравне с Баки. Вот только Баки уже давно не просто друг ему. Он часть его самого. Поэтому обещая, Стив знает, что лжёт, ведь в этом мире для него нет места без Баки. Он не имеет права жить без него, вернуться домой с войны, если его Баки с неё больше никогда не вернётся. Раньше Стив был уверен, что если вторая половина его души умрёт, то он это почувствует. Но когда Баки умер, Стив не чувствовал ничего, кроме желания упасть следом. Потому что Стив всегда шёл за Баки. А Баки всегда шёл за Стивом. Это аксиома.