То, что было после (1)

Когда ледяное дуло автомата врезается ему в висок, Сон Ки-Хун не дёргается,–лишь тихо шипит сквозь зубы, прожигая невидящим взглядом потертый, изрешеченный пулями, покрытый запекшейся кровью пол. Он не глядит и вбок, туда, где в шаге от него застыл недвижимой грудой мертвый Чжун Бэ, и дело не в наставленном на него оружии, просто невозможно вновь посмотреть на бледное лицо своего давнего друга, на его полуприкрытые глаза, на зияющую в груди чёрную глубокую дыру, прямо там, где минуту назад ещё билось заполошно его испуганное сердце. Это было бы выше его сил. Вокруг звенит кокофония выстрелов и криков; свист пуль и падающая со стен штукатурка почти заглушает тихий спокойный, и до ужаса знакомый голос, прозвучавший прямо у него над ухом. –В мой кабинет его. Быстро,–чётко приказывает он, и Сон Ки-Хуна вздергивают на ноги, заодно сильно приложив прикладом по затылку, чтобы дезоориентировать. Боль вспыхивает в затылке острым жалом, в глазах пляшут разноцветные точки, он только морщится, сжав до скрипа зубы, чувствуя липкую тёплую дорожку, стекающую по лбу, и зачем-то медленно поднимает голову, пытаясь сквозь размытое зрение увидеть обладателя голоса, которого он уже и так прекрасно знал. Ну конечно, этот чёртов механический голос мог принадлежать только одному человеку. Хотя..можно ли назвать человеком эту бесстрастную глыбу льда, спрятанную под капюшоном серебристого плаща и графитной маской-оригами. Сон Ки-Хун бы поставил весь свой выйгрыш на то, что за личиной Ведущего прячется робот–машина без чувств и без души, просто оболочка из чёрного металла. И, думается, оказался бы в этом прав. Предпринять хоть какую-нибудь попытку вырваться Сон Ки-Хуну не дают, солдаты в розовом быстро обматывают его руки чем-то напоминающим бечевку и толкают вперёд по коридору, вынуждая следовать за серебристым плащом Ведущего, который маячил впереди, прекрасно ориентируясь в коридорах и закоулках этого гигантского голубо-розового лабиринта буд-то бы сам был создателем этого убожества, и эта мысль, вполне возможно, была недалека от истины. Двери, лестницы, переходы, ещё раз лестницы–всё это рябит в глазах и гудящем от напряжения мозгу. И Сон Ки-Хун не улавливает момент, когда "розовые" вталкивают его в тёмную комнату, заставляя упасть на бетонный пол, и, повинуясь негромкому "Оставьте нас", захлопывают за собой дверь. Воцаряется тишина. И это настолько непривычно, что Ки-Хуну кажется, что он погиб, что его сердце остановилось от чьей-то выпущенной пули, что осталось только его подсознание, спешащее покинуть бренное тело с последним выдохом, но спустя секунду чьи-то крепкие руки хватают его за грудки, поднимают с пола и не церемонясь, усаживают в кресло, а затем с размаху бьют по щеке, и Сон Ки-Хун, приходит в себя. Перед ним нависает маска-оригами Ведущего, так близко, что на её матовой поверхности становятся заметными мельчайшие пятнышки крови. Сон Ки-Хун с минуту смотрит на них, заворожено, а потом переводит взгляд на прорези для глаз и вздрагивает, когда за сеткой, покрывающей прорези, видит чёрные провалы зрачков и карий ободок радужки. Вздрагивает, когда узнаёт эти глаза. Глаза Хван Ин-хо–человека, с которым он бок о бок сражался за жизнь; глаза товарища, который помогал ему во всех опасных действиях, чего бы это ему не стоило. Глаза друга, которому он так сильно и так глупо доверял, который вроде как погиб, а на самом деле просто сымитировал свою смерть. Глаза друга, которого он даже...а, не важно. А теперь...Теперь их не узнать. В них нет прежней искры теплоты, нет человечности. Одна глубокая и холодная пустота. Бескрайняя и бесконечная. Хван Ин-хо до обидного быстро понимает, что его узнали. Он стоит, возвышаясь над креслом громоздкой фигурой и молчит, молчит, молчит, а затем, неожиданно, срывает с себя маску одним слитым движением, откидывая её куда-то в сторону, снова наклоняясь чертовски –близко, улыбается, нет, ухмыляется губами, да, но не застывшими будто у мертвеца глазами. И произносит почти у самого уха: –Ну, как, больно быть преданым, господин Сон? –Заткнись, ублюдок,–рычит Ки-Хун, дергая связанными запястьями. Бечевка врезается в кожу, до красных пятен, но ему всё равно. Единственное, что сейчас важно, стереть эту ухмылку, как угодно, чем угодно, с чужого ненавистного в этот самый момент лица. –Я знаю, что это было больно, ты ведь доверился мне,–лелейно шепчет Хван Ин-хо, снова перейдя на неофициальный тон,–доверился, поверив моему грустному рассказу, как самый последний дурак. Сон Ки-Хуну кажется, что его грудь сейчас взорвется от бессильной ярости, и какого-то странного и ненужного сейчас чувства тоски. Он дёргается снова, уже почти даже на надеясь разорвать путы. Но бечевка, внезапно, рвётся, почти не издав звука. Кожа запястий вспыхивает жгучим огнём, очень неприятно, зато теперь только остаётся выждать момент, чтобы застать Ин-Хо в расплох и вырубить его чем-нибудь тяжёлым. А потом сбежать, найти выживших и придумать новый план. План, в котором больше не будет фигурировать один, ставший ему очень важным, человек. –Так значит болеющая жена,..дочь..всё это выдумки? Ради чего, было это всё?–спрашивает он, сжав руки в кулаки, чтобы хоть немного успокоить ноющую боль в запястьях. Легче не становится. –Частично,–уклончиво отвечает Ин-Хо,–у меня и правда была жена. Только в реальности, в отличие от выдуманной мной истории, она умерла. Это звучит с оттенком плохо скрываемой горечи. И Сон Ки-Хун замирает, пытаясь переварить сказанное. "Ты по ней тоскуешь?" "Тебе было плохо, когда её не стало?" "Ты до сих пор любишь её?"–вертится на языке, но изо рта вырывается совсем другое: –Так значит ты решил, что если у тебя умер твой близкий человек, то и все остальные люди тогда автоматически теряют право на жизнь?–с расстановкой произносит он,–Значит и вся игра была создана чтобы воплотить это в реальность? Линия челюсти Ин-Хо напрягается, и даже в полумраке видно, как темнеет и тяжелеет его взгляд. Это выглядит опасно, это выглядит пугающе, это выглядит...притягательно, и Сон Ки-Хуну хочется, чтобы такой взгляд у Ин-Хо возник при других обстоятельствах. –Игру создал не я,–отрезает вдруг Кван Ин-Хо. –Что?,–тупо спрашивает Ки-Хун, пытаясь уловить в чужом голосе намёки на ложь. И не улавливает ничего. –Игру создал не я,–чуть громче повторяет Ин-Хо,–И это сейчас не так важно. Вернёмся к тебе. Хван Ин-Хо отходит на мгновение, исчезая из поля зрения, а затем появляется, неся в одной руке стул. Стул с грохотом опускается напротив кресла и Ин-Хо садится на него, пододвигаясь ближе с противным звуком скрипа ножек о пол. –Итак, что же ты чувствовал, когда узнал, что я тебя предал? Снова этот отвратительный вопрос. Сон Ки-Хун решает оставить его без ответа. Зачем отвечать, если этот мудак прекрасно знает, что именно он ощутил, когда понял, что всё это было игрой, когда понял кто именно скрывается за личиной его давнего врага–человека-в-черной-маске-оригами. –Ты же ко мне привязался,–не дождавшись ответа продолжает Ин-Хо, заставив Ки-Хуна напрячься,–Следовал моим советам, боялся за меня, во время игр. Ты думаешь, я не замечал каким взглядом ты на меня смотрел, когда думал, что я не вижу. Ей богу, это было похоже, на то, будто-бы ты меня люб... Договорить он не успевает. Сон Ки-Хун вихрем вскакивает с кресла, стряхивая с рук порванную верёвку, и, схватив Ин-Хо за отвороты плаща сталкивает его со стула на пол, прижимая его всем телом, пытаясь перехватить чужие дергающиеся запястья. –Не смей говорить этого,–кричит он, прижимая пойманные руки к полу над головой. У Ин-Хо на миг расширяются глаза, а затем.. он повисает безвольной куклой, прекратив сопротивляться. Эта внезапная смена поведения сбивает Ки-Хуна с толку, он чуть отстраняется, но чужих запястий не выпускает. В тишине кабинета слышатся только звуки их сбитого после борьбы дыхания. Они встречаются взглядами: спокойный и расслабленный с нервным и настороженным. А потом раздаётся это: –Ты меня любишь.–вопрос, звучаший не как вопрос–как констатация факта. Ин-Хо произносит это ради шутки, но по чужим глазам понимает, что это правда,–Постой..ты меня и вправду лю..? Конец вопроса теряется в ударе. Взьяренный Сон Ки-Хун впечатывает свой кулак в чужую высокую скулу. Ин-Хо хрипит, сплевывает кровь, и теперь уже сам наносит Ки-Хуну удар поддых, отчего тот складывается пополам, тяжело и со свистом дыша. Они сплетаются руками и ногами в сплошной клубок, катаются по полу, то оказываясь снизу, то вновь беря превосходство и всё это заканчивается, когда кто-то из них вскидывается к другому навстречу, касаясь губами чужих губ в поверхностном, почти невинном поцелуе. И Сон Ки-Хун мог бы поклясться, что этим "кем-то" был не он, но рассуждения, кто первым всё это начал, быстро теряет свою важность. Остаются лишь удивительно мягкие губы, поддатливый рот и тихие, на грани слышимости стоны. А чьи они, было не так важно. Заканчивается это до обидного быстро–стуком в дверь и механическим голосом солдата в маске: –Вы в порядке, сэр? Можно нам войти? Это, походу, приводит Хван Ин-хо в чувство. Он вскакивает на ноги, пошатнувшись, подбирает свою маску, натягивает её на лицо, скрывая расцветший фиолетовым синяк на скуле и покрасневшие опухшие губы, говорит "входите" и еле успевает накинуть капюшон, как в кабинет врываются человек десять "розовой" гвардии. Они, держа в руках автоматы, с минуту пялятся, переводя взгляд под маской с помятого балахона Ин-Хо, на лежащего на полу, и всё ещё тяжело дышащего Ки-Хуна. Пока Ин-Хо, наконец, собравшись с мыслями не командует: –Заприте его где-нибудь в подсобке, поставьте охрану. И не в коем случае не причинять вреда, всё ясно? Стройный гул голосов даёт понять, что "розовые" всё поняли, и готовы выполнить приказ немедленно. Ки-Хун морщится, когда пара солдатов поднимают его с пола, вновь связывая его многострадальные запястья бечевой. Но чувствует себя чуточку лучше, когда слышит адрессованое ему тихое "Я скоро приду." Возможно, они поговорят, и Ки-Хун, всё же сможет убедить его прекратить всю эту бесполезную игру на жизни людей. Но а пока, он идет по коридорам, лестницам и переходам, подгоняемый сзади дулами автоматов и чувствует, как болят оставленные безжалостными кулаками синяки на теле, и как горят исцелованные безжалостными губами его собственные губы.