На войне нет победителей

      На войне нет победителей.       Мысль эта сквозила в прогорклом, пахнущем горелой кожей, воздухе. Она отражалась от стен собственным криком, надрывным воем, а за ним едва слышным всхлипом. Она поднималась черно-розовой копотью с самого дна проклятых Врат, коптила небо сквозь пробитый свод, смешивалась с белыми облаками на фоне персикового закатного, марала их и уносилась прочь.       Ничего более понятного и оттого безысходного не было во взгляде, отражающем разом и гарь, что осталась от некогда семьи, и закат, что неотвратимо наступал в Верхнем Городе ежедневно, что бы ни происходило с его жителями и их семьями. Эта единственная мысль казалась настолько необъятной и одновременно с этим простой, что заполонила собой всё пространство разом, стирая некогда великие цели, некогда значимые намерения, некогда навязчивые интересы.       Независимо от исхода этой битвы Вайолет не стать победителем. Она уже слишком переплатила за эту предполагаемую победу. Настолько, что значимость её, когда-то желанной, от боли сузилась, скукожилась, схлопнулась до точки в бесконечном пространстве. До точки, весом в шесть неподъёмных каменных изваяний в памяти. До неё одной из когда-то семи, из позже пяти, из совсем недавно трёх человек. Недавно настолько, что пальцы до сих пор подрагивали, пытаясь удержать что-то, нащупать какой-то смысл.       Последний дрожащий выдох, больше похожий на всхлип, дрогнул в воздухе, и всё затихло, вековой тяжестью придавив грудь к остатку моста. Силы подняться появились далеко не сразу.       Когда, казалось бы, не осталось ничего кроме слепой безысходности, а стальные глаза скрылись под тяжелыми веками, не желая ничего отражать, перед ними вдруг появились знакомые очертания, до малейшего оттенка изученная синева. И оттого дышать стало ещё труднее. Ни одна новость ни одного из миров не смогла бы обрадовать Вайолет хотя бы на толику, однако она точно знала, какая сможет уничтожить её окончательно. Потому одновременно хотелось узнать её как можно скорее и не узнавать никогда. Провести ещё десятки лет в Тихом Омуте, всматриваясь в черноту коридора до головной боли, ожидая и ожидая. Не зная и не зная.       Но как за днем неумолимо наступает ночь, а за ночью всегда занимается рассвет, так и за битвой, за потерей, за самым страшным ужасом наступает время жизни: простых, порой механических действий, которые характерны для живых, даже если душа их при смерти.       Оперевшись на локти, Вайолет открыла глаза и одним усилием вытолкнула себя в вертикальное положение. Ноги не слушались, то ли подчинившись усталости последних дней, то ли сопротивляясь поставленной цели. Дойти до площади перед Советом, донести до неё тяжелое тело, пустую голову, дать возможность глазам прищуриться и, вглядываясь между красными плащами, разглядеть, есть ли в этом мире, в этих двух городах ещё хоть что-то — кто-то, — способное сохранить Вай живой.       Кейт-лин.       С каждым столкновением тяжелой подошвы о разбитую плитку. Кейт-лин. С каждым ударом — удивительно, что оно ещё бьётся, — сердца. С каждым неторопливым поворотом головы, каждым пустым взглядом на разрушенные здания, разбитые стены, тела, тела, тела.       Сидящую на ступенях, Вайолет нашла её взглядом издалека. Совсем крошечная фигурка у основания огромной лестницы: Кейтлин сгорбилась, поддерживая локти коленями и опустив голову, будто на этих ступенях происходило что-то действительно важное. Жива-я.       Нетерпеливо пройдя меж гвардейцев, почти ничего не замечая на своём пути, Вайолет обошла оплакивающую кого-то почти в самом центре госпожу Медарду, ускорила шаг, будто взяв откуда-то сил взаймы, и буквально через несколько мгновений тяжело упала на колени прямо перед Кейтлин. Та едва заметно дернулась, понимая, что больше не одна, дрожащей ладонью наощупь схватила такую же нетвердую, хаотично переплела пальцы, молчаливой нежностью сообщая: «я рада», но головы не подняла.       — Кейт? — другая ладонь привычно легла на щеку, чуть подтолкнув её вверх, однако впервые встретила сопротивление. Взгляд цвета Пилтоверских знамен будто наказывал встревоженный стальной, не желая больше встречаться. — Посмотри на меня.       Боясь навредить, Вайолет опустилась ещё ниже и лишь слегка напрягла пальцы, заставляя Кейт приподнять подбородок. И только тогда поняла, что беглый осмотр издалека на предмет ранений обошёл главное: её левая рука, вся в крови до рукава формы, плотно закрывала часть лица.       — Блять, — Вай выдохнула беззвучно, поддерживающе обхватила запястье поверх и чуть потянула его на себя. — Дай я посмотрю.       Воздух дрогнул на губах, Кейт вдохнула насколько смогла много и на выдохе, наконец, расслабилась, поднимая взгляд — если начистоту, то лишь половину его, — подчиняясь горячим рукам.       — Я убью её!       Тонкой и глубокой, охотно кровоточащей линией пролегла эта война на знакомом до малейшей черточки лице, в одночасье лишая Вайолет половины её собственной синевы, ласковой, как вечерний прибой, твердой, как неограненный сапфир, решительной, как бьющий о корму шторм. Из-под рассеченного века по щеке к подбородку и губам стекали алые ручейки, некогда белый воротник формы был пропитан кровью насквозь.       — Она мерт-ва, — последний слог смятым выдохом потонул в глубоком жадном поцелуе.       Никакими словами Вайолет не смогла бы выразить всё необходимое одновременно: физическую боль от обнаруженного, хоть и не её собственного, ранения, сожаление об утраченном, тревогу о настоящем и радость бесконечную, хоть и горькую радость от того, что она жива. Единственная, необходимая, жадно и нежно любимая, живая.       Целуя, руками она оглаживала плечи, шею, сжимала предплечья, перехватывала руки, переплетала пальцы на мгновение, и тут же продолжала хаотично гладить всё, что попадало под ладони, убеждаться в сохранности: острые колени, заломанный складками текстиль брюк, талию, спину, что едва заметно расширяется на каждом вдохе. Едва заметно, но достаточно, чтобы неверящим рукам почувствовать жизнь, неверящим губам ощутить каждый выдох в перемешку с солёным вкусом крови.       Вся Кейт была горячей, а значит живой. Еле заметно дрожала под прикосновениями, хоть немного отпуская стянутую внутри пружину. А значит была живой. Отвечала на поцелуй жадно, не замечая ни боли, ни крови. А значит была даже более чем живой. Равно такой же, как её Вайолет, её невозможная со всех сторон заунка.       Когда воздуха между совсем не осталось, и голова закружилась от его нехватки, Вайолет опустила голову, уткнувшись любом между плечом и шеей, продолжая обнимать всю Кейт целиком, обхватывая руками руки, колени и замыкая их на спине. Там, совсем близко к уху каким-то чудом ещё сохранился запах мыла, который особенно остро ощущался в ванной и спальне — их общей? — Кейтлин.       Небо над головой уже почти очистилось от гари, вечерний Пилтовер всё глубже погружался в сумерки. Ни Вайолет, ни Кейтлин не видели неба.       — Нужно отвести тебя к врачу. ***       Теперь Кейтлин пахла терпко: обеззараживающим раствором и каким-то травяным лекарством. Она спала беспокойно, многократно просыпалась и глубокой ночью, и под утро, не понимая времени, не открывая глаз, чтобы избежать боли, — если это вообще было возможно, — шарила ладонью по простыне, пока не находила тепло разрисованной кожи. Тепло всегда реагировало одинаково: накрывало ладонями то, что оказывалось ближе, пальцами рисовало причудливые узоры, успокаивающе гладило, льнуло теснее, касалось носом щеки, целовало коротко в висок над повязкой или основание челюсти, шептало:       — Я здесь. Я здесь, Кексик, всё хорошо, спи.       Сжимая в ответ ладонь, которую удалось найти в короткой ночной ласке, Кейтлин засыпала, а через время, гонимая тревожными снами, просыпалась вновь, и всё повторялось.       Ожидая мгновения, когда она будет более необходимой, чем обычно, Вайолет почти не спала. Отражая серыми глазами темноту балдахина над огромной кроватью, она перебирала мысли-бусины, друг за другом надевая их на леску произошедшей жизни. Удивительным образом на одной леске сочетались колючие болезненные потери, светлые полупрозрачные надежды, воспоминания, от которых хотелось улыбаться, и те, что сжимали легкие, не позволяя вдохнуть. Время от времени она поворачивалась набок, рассматривала изящный профиль на подушке рядом, протягивала к нему руку, но, не желая потревожить и без того чуткий сон, не смела коснуться.       Мягкость простыней ощущалась излишней. Мерное дыхание Кейт во сне — даже слишком успокаивающим. «Ты достойна быть с ней» — сказала Джинкс перед тем, как сбежать. «Я всегда рядом, сестрёнка, даже если мы в разных мирах» — сказала Джинкс перед тем, как уйти окончательно. Ни тот, ни другой факт не удалось с тех пор осознать в полной мере. Кажется, достойна. Наверное, — если в тишине прислушаться к метроному своего сердца, — всегда рядом.       На войне нет победителей, Вайолет знала это точно. Однако есть те, кто потеряв, лишившись, утратив, взамен каким-то чудом получили шанс. Призрачную возможность создавать что-то лучшее. Представлять Заун в Совете, например, или беспокойными ночами слушать тихое дыхание коммандера Кирамман.       Любовь — теперь уже стало очевидно, что это именно она, — утвердившаяся, окрепшая, растекалась вместе с кровью по артериям, заполняла все мелкие капилляры, возвращалась по венам к беспокойному сердцу и начинала новый круг. А за ним следующий, и ещё один, и ещё, проникая повсюду. Вайолет могла бы сравнить её распространение с мерцанием, что изменяет окончательно, не оставляя обратного пути, однако с совершенно противоположным действием: не лишать жизни — наполнять ею, из самого ужасного монстра создавать человека, делая его одновременно и всемогущим, и уязвимым. И если уж подсадить город на что-то, думала Вайолет, то этот вариант вполне подойдёт.       — Я люблю тебя, Кейт, — нечаянным шёпотом сорвалось с губ в одну из ночей, когда нос успокаивающе касался влажного виска.       Кейтлин замерла на несколько бесконечных секунд, проверяя, не продолжение ли это тревожного сна. И, чтобы удостовериться окончательно, повернулась на подушке, ощущая как мягкие губы пунктирными поцелуями касаются лба, носа, щеки. Удивленно распахнулся здоровый глаз, а шитое веко под плотной повязкой дрогнуло и заныло, боль предательски поползла к виску, а за ним к затылку. В темноте спальни влажные глаза напротив отражали лунный свет. Он же холодно подсвечивал бровь, рассеченную шрамом, тронутую чернилами скулу, мягкую линию челюсти и уголок губ, приподнятый в полуулыбке, шкодной, будто её обладательница только что совершила шалость, за которую ей ни капли не стыдно.       — Я люблю тебя, Кейтлин Кирамман, — повторила Вайолет, делая слова и их значение максимально существующими и осязаемыми. И Кейтлин не столько услышала, сколько почувствовала их в воздухе, чей покой нарушило дыхание в миллиметрах от её губ.       Это ощущалось уже так давно и так правильно, что Кейтлин никогда не задумывалась о том, чтобы обличить словесно. Десятки раз Вайолет говорила ей об этой любви множеством разных способов: руками, губами, взглядом, что становился осязаемо нежным, стоило ему найти её поблизости. Присутствием, опущенной на плечо головой, переплетением пальцев, невидимыми рисунками на коже, даже словами. Какими угодно словами, выражающими одну суть: я люблю тебя, Кейтлин Кирамман. Однако никогда напрямую.       Кейтлин ощущала себя простреленной многократно мишенью, в которой только что впервые выбили максимальное количество очков. Лучше других ей было известно, почему важно попадать в самый центр, но это знание не помогло избежать внезапности. Тихой нежностью сжалось давно покоренное сердце. Холодный лунный свет стыдливо отступил ближе к изголовью кровати.       — Я люблю тебя, Вайолет, — прошептала она в ответ и коснулась поцелуем приподнятого уголка губ.