taste of fondness

— Блять, жарко, — полусонно бормочет Джонхан, приподнимаясь на локтях на кровати, а потом стягивая широкую футболку со своих острых плеч. Он не надеется, что его фразу расслышат и поймут, но около уха проносится шелест нагревшегося одеяла, не доставлявшего уже былого комфорта и тихое неразборчивое мычание. Джошуа ворочается, пока не сдается и не повторяет за другом, откидывая бесформенную футболку куда-то на пол. Сознание все еще неплохо мутит эйфорией после выпитого соджу, а перед глазами чуть размывается пространство. В памяти ярко отпечатались оживленные разговоры большой компании, громкий смех, неумелые и комичные попытки вести себя приемлемо под действием предательски расслабляющего алкоголя. Джонхан прекрасно помнит, как они с друзьями договорились встретиться у Сынквана и выпить вместе. Помнит, как несколько часов назад тащился в уютную, но просторную квартиру с пакетами, в которых стукались друг о друга и бренчали тёмно-зелёного цвета бутылки с выпивкой. Но все доступные воспоминания обрываются примерно на моменте, когда те, кто остался на ночевку, разошлись по свободным комнатам. Сейчас, лежа в одной кровати со своим лучшим другом, Юн может выстроить примерную картину недостающих кусочков общего пазла и припоминает, как они увалились на мягкий матрас и уснули раньше остальных. И находясь в практически непозволительной близости без способности мыслить адекватно, Джонхан не испытывает ни стыда, ни неловкости. Полусонно бродит взглядом по чужой оголённой спине, что красиво и рельефно переливается под синеватым светом из окна. Не то чтобы Джонхана очень сильно притягивал вид подкаченных мышц спины (самовнушение иногда работает лучше, чем попытки принять правду), но опьяненный мозг посетила совершенно абсурдная идея. Юн сделал бы, не задумываясь, даже на трезвую голову, что уж говорить о моментах, когда ощущения кажутся лучшей целью для достижения. На его лице расплывается не предвещающая ничего хорошего улыбка, что ускользает от чужих глаз и попыток уснуть снова. Джонхан самыми кончиками пальцев аккуратно ведет сначала по оголенному плечу, потом спускается к спине, что рассматривал минуты две, но как только по позвоночнику добирается до чувствительной талии, Джошуа с немым вопросом разворачивается на друга. От неожиданности и аккуратно царапающих ногтей тело прошибает разрядом сначала отрезвляющего, но потом сильнее прежнего опьяняющего тока. Стоит Юну обронить смешок, как Джису полностью перекатывается на другой бок и с такой же ужасно ехидной усмешкой хватается за чужое тонкое запястье, после ослабляя хватку и ладонью ведя от плеча к ключице. Не он начал эту игру. Но в темноте не заметно, как округляются глаза Джонхана, который тут же приподнимается на локтях и вновь пальцами очерчивает чужую талию, еле касаясь еще более чувствительных мышц впалого живота. На лице Джошуа проносится спектр эмоций от удивленного смятения до попытки сдержать стон, зажмурив глаза. — М? Нравится? — не упускает возможности поиздеваться Джонхан, смеясь и прохладными пальцами чуть надавливая на пресс. В их с Джошуа взаимоотношениях давно стёрлась чёткая грань дозволенного. Флирт был уже чем-то вроде пожелания доброго утра или спокойной ночи — жестом настолько обыденным, что граница сама по себе рассыпалась в пыль, оставаясь лишь мнимыми очертаниями, которые иногда складывались во фразу «с друзьями, вроде, так не делают». Только поэтому Джонхан сейчас позволяет себе уложить на чужие напряжённые мышцы живота целую ладонь и провести почти до груди со словами: — Кто остановится — тот проиграет желание, — единственное, что рождается во взбалмошной голове для оправдания своих действий. А Джошуа не сразу понимает, какую мысль до него хотят донести, рефлекторно телом подаваясь навстречу чужим ласкам. Тонкие пальцы горячими прикосновениями добираются до часто вздымающейся груди, стоит Джису настойчивее огладить чувствительные ключицы Джонхана. От происходящего сумбура и перемешавшихся в одну кучу чувств дыхание сбивается, предотвращая любые попытки Джонхана сдержать тихий стон, когда широкая ладонь лучшего друга приятно сжимается на его шее. Джошуа нависает сверху, одной рукой опираясь о матрас рядом с головой Юна. Длинные смольные волосы хаотично раскиданы по белоснежному постельному, одеяло путается в ногах и частично окутывает их тела вместе с заплетающимися в клубок попытками включить мозг. Перед глазами Джонхана лишь очертания родного лица с прекрасно-мягкими, выточенными чертами и взгляд, горящий чем-то настолько ярким, что трактовать правильно становится трудно. Джошуа не выдерживает первым. Наклоняется, тянется к полураскрытым губам, накрывая их и выбивая еще одно одобрительное мычание. Смакует каждое чужое движение, водит по раскалённой коже и сминает припухшие губы, что инициативно раскрываются навстречу. Но сам судорожно выдыхает, когда Джонхан прикусывает его нижнюю губу и слегка оттягивает. В голове короткое замыкание, ошибка системы и невозможность проанализировать происходящее. А перед Джошуа настоящее произведение искусства: абстрактная картина, смешавшая в себе стоны, запутавшиеся волосы, незаметно покрасневшие в тусклом свете щеки, беспорядочно смятую простынь и попытки чуть реже дышать, лишь бы не отрываться от желанных губ. Джонхан весь состоит из ощущения раскрепощенности и нежных прикосновений, которые электрическим разрядом проносятся по сосудам, как по оголённым проводам. Убирая руку с чужой шеи, Джису кладет ее на щеку Юна, большим пальцем оглаживая уголок рта в попытке сильнее раскрыть чужие губы. И у него получается: Джонхан чувствует, как они сталкиваются языками. Ловит чужой стон, когда всю ладонь кладет на подтянутую грудь все-ещë-лучшего-друга и надавливает. Джошуа все еще лучший друг, да? И что-то наполовину болезненное проскакивает в голове, когда до возбуждённого мозга доходит факт, что после всего этого нужно будет каким-то образом смотреть друг другу в глаза. Джонхан отстраняется. Старается совсем нехотя отодвинуть Джошуа от себя за плечи, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля. — Подожди... — просьбе остановиться противоречит целиком и полностью вид Юна: глаза, полные обожания и желания, руки, что все еще беспрепятственно касаются чужого тела и подрагивающий голос. Весь былой неконтролируемый настрой улетучивается, стоит только включить мозг и подумать о последствиях. — Ты же проиграл желание, да? — Джошуа замирает, продолжая нависать над телом, которого секунду назад можно было касаться. — Валяй, — в обиде на самого себя бормочет Джонхан, не понимая, правильно ли поступил. Он вроде и героически избавил обоих от противной неловкости, а вроде и безжалостно оборвал долгожданный прорыв в их отношениях. Идиот, сам же начал ведь. — Так вот, мое желание. Не останавливайся, — попытки звучать относительно уверенно выглядят успешно до тихого: — Пожалуйста. Я хочу... Фразу останавливают резко примкнувшие вновь влажные губы. Джонхану дважды повторять не нужно. Он, по крайней мере, теперь уверен на сто процентов в двух вещах: Во-первых, выяснилось, что «желание» потрахаться с лучшим-другом-с-которым-я-флиртую у них взаимное. А во-вторых, Юн абсолютно точно не в силах устоять перед соблазном вкусить долгожданное наслаждение, особенно, когда Джошуа просит. Касаться снова можно, но теперь совершенно беспрепятственно и без лишних угрызений совести. — Только будь тише, ладно? — просит Джонхан и губами примыкает к шее Джошуа, сцепляя руки за его спиной. Потом вдруг тянется к мочке уха, прикусывает, совсем легонько оттягивает и добавляет: — Ты же не хочешь, чтобы кто-то нас услышал, правда? Шепот, сквозь который еле пробивается к огромному удивлению басистый голос, опаляет кожу горячим дыханием, делая ее в тысячу раз чувствительнее. Джису не знает, что сейчас сводит его с ума сильнее: реальность происходящего или умение Джонхана говорить таким низким тоном. И Джошуа бесконечно нравится каждый раз открывать эти неизведанные ранее черты личности, характера и внешности Юна. Его все-еще-лучший-друг, учитывая даже, что знакомы они больше девяти лет, остаётся не до конца открытой и прочитанной книгой: но он сам никогда не дает прочесть себя до конца. Джонхан ловит чужой шумный выдох поцелуем, когда падает обратно на подушки и утягивает за собой, вновь начиная прохладными ладонями блуждать по разгоряченному телу. Ему просто нравится касаться, нравится осознавать, что хотя бы на какое-то время нет этого устрашающего барьера. О возможности сохранить дружбу он подумает чуть позже, когда мозг не будет занят сумбуром от испытуемых ощущений. Пухлые губы бесперерывно и резко сминают чужие, а поцелуи выходят непозволительно глубокими и пылкими. Сдерживать себя нет никакого смысла, когда есть возможность всецело прочувствовать долгожданную близость. Но Юн сам почти срывается, все еще стараясь не создавать лишнего шума, когда Джису губами спускается к шее: целует адамово яблоко, выцеловывает ярко выраженные ключицы и острые плечи. Заставляет выгнуться в спине, когда припадает к часто вздымающейся грудной клетке. Кончики изящно-длинных пальцев проходятся по ребрам, совсем немного надавливая, пока большие ладони Джошуа все же не находят свое место на выточенной талии Джонхана. Джошуа хочет оставить след мурашек от поцелуя на каждом миллиметре тонкой кожи. Юн зажимает рот рукой, сдерживая очередной стон, когда Джису очерчивает ладонями тазовые косточки. До этого возможность отаваться настолько уязвимым в руках Джошуа и позволять касаться самых чувствительных мест посещала Джонхана только во снах. От накативших ощущений он не может придумать ничего лучше, чем схватить одну из подушек и уткнуться в нее носом, чтобы случайно не разбудить нежелательных свидетелей их совместного импульсивного порыва. Подцепляя резинку шорт Юна, Джошуа вдруг секундно тушуется и поднимает взгляд. — Скажи... Ты не пожалеешь об этом? — Это однозначно первый пункт в «Топ самых наитупейших вопросов, которые можно задать во время секса». Его нервозность и страх легко обосновать, но как же комично звучала эта будто все еще подростковая угловатость в сравнении с его действиями. — Пожалуйста, блять, Шуа, — приходится убрать подушку от лица и дезориентированным взглядом постараться поймать чужой. Фраза отзывается в голове моментально и эхом отскакивает от черепной коробки, повторяясь в подсознании еще несколько раз. Пожалуйста. Сколько раз они за сегодня просили друг друга, стараясь параллельно утихомирить внутренний ураган из сомнений и противоречий? Джонхан окончательно забывается и вновь утыкается лицом в подушку, стоит Джошуа стянуть мешающие шорты с его напряженных бёдер. Те летят куда-то в сторону откинутой футболки вместе с бельем, пока Джису оглаживает внутреннюю сторону чужого бедра, а другой рукой обхватывает член. Устраивается удобнее меж раздвинутых ног Юна и закидывает одну из них себе на плечо. Нужно пару раз провести ладонью по всей длине, прежде чем аккуратно примкнуть губами и понемногу начать двигаться. У Джонхана звезды перед глазами взрываются то ли от количества испытуемых разом чувств, то ли от осознания, что он сейчас целиком и полностью находится в руках у Джошуа. В тех руках, что в это мгновенье оглаживают бедра и талию, ощутимо и по-собственнически сжимая. Соблазн отодвинуть с глаз подушку и посмотреть на Джису конкретно в эту секунду звучит как наилучшая из идей. О Боже. Должно быть стыдно было упоминать в своей голове Бога, разглядывая, как волосы Джошуа липнут ко вспотевшему лбу, пока тот старательно втягивает щеки и вбирает все больше длины. В этом случае не подойдет ничего лучше, кроме как Черт. Джонхан откидывает голову назад, вновь сдерживая протяжный стон, когда на долю секунды ловит зрительный контакт со Все.еще.лучшим.другом. Который до сих пор лежит между его ног, сжимая бока до красноватых отметин от пальцев. Джонхан теряется в мыслях и отчаянно сжимает белоснежную наволочку, когда чувствует, что одна из чужих рук по внутренней стороне бедра сползает к ягодицам. Джошуа сначала оглаживает разгоряченную кожу в просьбе хоть немного расслабиться и отстраняется от члена, оставляя вторую ладонь на изгибе талии. И, продолжая успокаивающе слегка водить ладонью по впалому животу, проникает одним пальцем. Юн старается ногами лишний раз не дергать, дабы рефлекторно не ударить Джису по спине. Глаза зажмурены до такой степени, что разноцветные блики пляшут под веками, вырисовывая замысловатые абстрактные узоры. А у Джошуа получается думать лишь о том, что очень хочется сейчас слышать каждую эмоцию, которую проживает Джонхан и зажевывает вата злосчастной подушки. Хочется ловить каждый стон, отскакивающий от тонких стен квартиры. Но перспектива ощущать на себе утром косые взгляды чутко спящего Сынквана (по совместительству хозяина опороченной квартиры) подсознание вовсе не радует. Остаётся довольствоваться тем, что есть, а этого добра среди смятых простыней в приглушенном свете у них двоих достаточно. — Шуа, — голос отдает легким хрипом, от которого только сильнее сердце в груди колотится. Правильно построить предложение не выходит, как ни старайся, потому Джонхан пользуется моментом и сначала отодвигается, а потом руками обвивает шею Джошуа. Тянет на себя, резко меняя их местами. Без лишних слов рваными движениями оставляет собственнический поцелуй на щеке, вдруг ухмыляясь, а сразу затем стягивает широкие шорты и белье с друга, откидывая их куда-то к остальной одежде. Теперь, по сути, очередь Джошуа прятать нос где-то в мягких складках подушки. Но он лишь рот рукой закрывает, когда Юн ладонью окольцовывает возбуждение, начиная водить по всей длине. Желание бесперерывно смотреть на объект собственного обожания берет верх, и только поэтому Джису, словно завороженный, наблюдает за тем, как Джонхан седлает его бедра. К этому живому произведению искусства, сошедшему с самых прекрасных картин в истории человечества и прикоснуться страшно. Но ладони Джису лишь вновь находят свое место на изгибистой талии. Насколько прекрасен Джонхан, рвано дышащий и сводящий брови к переносице, стоит в первый раз прочувствовать всю длину. Пухлые губы сжаты в тонкую полоску, только чтобы не издавать слишком громких звуков. Но с попытками начать двигаться и поймать общий темп Юн переходит на шумные выдохи, чередующиеся иногда с робкими и глухими стонами. Длинные темные пряди липнут ко лбу, щекам и затылку, путаются между собой и закрученными кончиками олицетворяют весь происходящий в голове хаос. Грудная клетка то и дело резко вздымается, а Джонхан непроизвольно чуть выгибается в спине. Одного расплывчатого взгляда из-под полуопущенных ресниц достаточно, чтобы шёпотом прозвучала фраза: — Боже, какой ты красивый, — взглядом, полным обожания Джошуа рассматривает каждую деталь во внешности Юна, руками очерчивая ребра и грудную клетку. — Невозможно красивый. С каждым толчком движения становятся все более резкими и глубокими, а ноги быстро устают. Джису, замечая это, останавливается, одним взглядом прося Джонхана лечь на спину, а сам нависает сверху, руки расставляя по обе стороны от геометрически очерченных юновых плеч. Джонхан переплетает пальцы за спиной друга, а сам тянется за очередным поцелуем. Не церемонясь, прикусывает нижнюю губу Джису, следом осторожно оттягивая. Своим языком сталкивается с чужим и раскрывает губы навстречу ласково, но вместе с тем донельзя пылко. Джонхан всегда сочетал в себе подобную умеренную, даже приятную (в этом случае) импульсивную страстность, которая иногда разбавлялась неожиданной нежностью с желанием бесконечно ластиться щекой к плечу и лежать в объятиях. Джошуа знал, насколько на самом деле чувствителен Юн, и знал также, что эта грань его личности в большинстве случаев находится под десятками замков, ключи от которых сейчас собрались в руках Джису. Слишком хорошо. Во время долгожданной разрядки Джонхан по ощущениям растворяется в мягком матрасе, среди одеял и нежных прикосновений. Не сразу даже улавливает прорезавшийся бесконтрольно голос. Но это кажется настолько мизерной проблемой в сравнении с возможностью без сил обмякнуть в теплых объятиях Джошуа, накрывшись одеялом и щекой ластясь к широкой груди. Джонхан улыбается, когда чувствует мягкое прикосновение чужих губ ко лбу в невесомом поцелуе. — А теперь скажи... Ты мне друг? — с той же улыбкой начинает Юн, понимая, что лишняя тревога здесь ни к чему. Дожидаясь утвердительного мычания, продолжает: — Хочешь повышение должности в моем кругу общения? — А? — До Джису не сразу доходит смысл по-детски заэвуалированного признания. — Давай... Будем вместе? Джошуа не отвечает. Только в который раз припадает к любимым губам, с прежним интересом сминая их, пробуя на вкус и стараясь разобрать букет бесконечно нежных чувств.