С возрождением, мой ангел

Первым, что он почувствовал, когда внезапно обнаружил себя живым, были невесомые, мягкие касания к его коже. От этого по его телу пробежались невероятно приятные мурашки. Он зажмурился, не желая упускать ни секунды того времени, когда действительно что-то может чувствовать помимо сжирающей изнутри боли. — С возрождением, мой ангел Смерти, — туманно прозвучало где-то рядом. Звук этого голоса был настолько искажён, что казалось, словно с ним разговаривало сразу несколько человек, эхом произносящих одну и ту же фразу. Это могло показаться жутким кому угодно. Но тот, кому это было адресовано, слышал ангельскую песнь, словно по венам заструилось нечеловеческое, возвышенное чувство гармонии и одухотворённости. Длинные густые ресницы слегка дрогнули, прежде чем веки распахнулись. Его зрение стало чётким и проницательным. При свете зари он мог в мельчайших деталях разглядеть небесные тела, именуемые людьми звёздами. С трудом он перевёл своё внимание к тому, кто не сводил с него влюблённых глаз. Жан едва сдержал в себе восхищение. Тёмно-карие глаза, запомнившиеся ему при жизни, сейчас напоминали два ярких, сверкающих солнца. В них словно отражались все закаты и рассветы мира одновременно. Джереми улыбнулся, и что-то плавно зашевелилось за его спиной, своим краем прикрывая ему вид на закатное солнце. — Ты только возродился в этом теле. Твои глаза слишком чувствительные, им нужно привыкнуть, иначе ослепнешь при одном лишь взгляде на солнце, — объяснил ему Джереми то, зачем он своим белоснежным крылом создавал ему такую тёплую и приятную тень. — У тебя есть крылья, — заворожённо глядя на них, выдохнул Жан, не узнавая собственного голоса. — Как и у тебя, — с солнечной улыбкой подтвердил ангел Жизни. Жан с недоверием обернулся к себе за спину и, увидев крылья цвета вороньего пера, случайно дёрнул ими. Он почувствовал внезапное облегчение, как будто его новые конечности слишком устали находиться в одном положении. Жаждали свободы, движений, действий. Поблизости послышался довольный, ангельский смех, от которого внутри всё расцветало и порхало. У Жана замерло дыхание, когда он, прикусив губу, расправил свои словно закаменевшие крылья. Эта невероятная свобода пропитывала собой каждую частичку его тела, излечивая все те раны, что он получил во время божественной кары. Будучи человеком, он никогда в жизни не испытывал и каплю того, чем сейчас переполнялась его душа. — Мы сделали это, Жан, — с ликованием и бьющейся через край радостью, произнёс Джереми. — Мы прошли божье испытание, — наконец дошло до ангела Смерти. Он вспомнил. Его разум прояснился на всевозможные проценты, освобождаясь из той клетки, которая называлась человеческим телом. Пространства в этой человеческой оболочке было настолько мало, что их истинная ангельская сущность была подавлена, заблокирована и удалена из памяти. Всё ради того, чтобы человек не сошёл с ума от осознания своего происхождения. Побывав в «шкуре» тех, о ком им предстоит целую вечность заботиться, они со своей безграничной властью и всемогуществом осознали, что на самом деле значат человеческие жизни. Будучи многовековыми божественными созданиями, они имели лишь единственную слабость. Ценность человеческих жизней с течением времени терялась для них, из-за чего являлось необходимостью погружаться в бездну божественной кары и переживать одну мимолётную жизнь в теле любого новорождённого, человеческого младенца. Рождаясь, взрослея, любя, теряя и умирая вместе с человеческим телом, они не имели ни единого доступа к своим божественным силам. В таком состоянии они являлись самыми слабыми существами во всей вселенной. Привыкшие полагаться лишь на своё всемогущество, они оказывались настолько слабы, что могли неосознанно разрушать свою собственную душу, ломаться и видоизменяться настолько, что от прошлого божества, после пройденной кары, мог остаться лишь нимб или пара крылышек с глазами. Жан взмахнул своим крылом, расправляя плечи и наслаждаясь свободой действий, в то время как Джереми неожиданно наклонился и едва успел прижать к своему телу крылья, чтобы смертоносное божественное оружие нечаянно не ранило его. В воздух вспорхнули белоснежные обрубленные пёрышки, от вида которых Жан испугался и замер на месте, не двигая больше частями тела. Джереми, убедившись, что опасность ему больше не угрожает, рассмеялся от такой реакции ангела Смерти. — Что это было? — Твои крылья, — тепло улыбнулся он и протянул к нему раскрытые ладони. Жан не сразу понял, чего требовал от него ангел Жизни. А когда наконец сообразил, осторожно разместил краешек крыла в чужих заботливых и таких тёплых руках. Улыбка ангела приобрела грустный оттенок, когда он почти невесомо поглаживал чёрные, светопоглощающие крылья своего возлюбленного. Эти чересчур светлые, солнечные пальцы словно утопали во тьме и становились прозрачными, когда погружались чуть глубже в оперение. — Ты повредил свою душу, пока был человеком, — с пониманием и скорбью оповестил Джереми. И, только сейчас, когда его пальцы так аккуратно оглаживали острые, словно стальные нижние перья, он понял, о чём тот говорит. — Мой ангел нуждался в защите, — наклоняясь лицом к крылу и своими губами касаясь одного из лезвий божественного оружия, проговорил с нежностью и мурчанием в голосе Джереми. — Ты так стремился при жизни почувствовать себя в безопасности и защитить тех, кого любишь, что отрастил в своём теле лезвия, навсегда лишившись возможности взлететь. Он целовал и гладил его крылья, вынуждая внутренне содрогаться от ощущаемой между ними крепкой, божественной связи. Будучи человеком, он мог лишь любить и пытаться проявить это чувство теми немногочисленными способами, которые позволяли им их тела. В божественной оболочке им не требовались подтверждения их связи, они действительно могли стать одним целым и чувствовали друг друга, как самих себя. — Твоя и чужая безопасность были для тебя дороже собственной свободы, — по его щеке скатилось жидкое золото, и, попав на крыло Жана, стремительно поползло вниз. Затвердевшая золотая слезинка, оказавшись слишком тяжёлой, без преград пролетела сквозь облако, на котором располагались они вдвоём, и затерялось где-то на Земле. — Твоя потеря была слишком невыносимой, — улыбнулся Жан, целуя ангела в макушку. — А тебя было слишком невыносимо ждать, — отпустив его крыло, он, по своей чересчур человечной привычке, коснулся его губ, затягивая в короткий, мягкий поцелуй. — С возрождением, мой ангел Смерти, — с любовью прошептал ангел Жизни, окутывая своего возлюбленного белоснежными, такими тёплыми и безопасными крыльями.