gun

В комнате всё пропахло горьким сигаретным дымом, забивающимся в ноздри и вызывающим раздражение. В голове неприятно пульсирует болью, от чего сводит скулы. Хочется зажмуриться, стиснув зубы. Он знал, что так будет, но желание выкурить три сигареты подряд взяло верх. Уён думает о том, чтобы открыть окно нараспашку и вдохнуть холодный осенний воздух — ощутить, как приятно раскрываются лёгкие, а голова перестаёт гудеть. Не только из-за вони, но и от надоедающих мыслей. Он вообще редко курит, примерно раз в полгода. Но, как люди любят говорить — редко, но метко. А ещё он часто испытывает желание проблеваться: от людей, от рода деятельности, от жалкого существования, от минетов и от себя. О, от себя в первую очередь. Всё, кроме последнего, не вызывает в Уёне ничего, кроме смирения. Но себя. Себя он действительно ненавидит. Ему мерзко смотреть в зеркало, мерзко чувствовать своё дыхание, мерзко вспоминать прошлое, мерзко жить с самим собой, мерзко ощущать в себе себя. Мерзко. Он ощущает себя ошибкой. Чувствует это, когда в очередной раз с холодным расчётом спускает курок, и пуля прилетает прямо в лоб объекту. Чёрт знает какому по счёту. Уён перестал считать, кажется, на пятидесятом. Людьми он их никогда не называет ради своей тонкой душевной организации. Иронично. Это очередная отговорка, чтобы не презирать себя за то, во что он превратился ещё больше. Хотя казалось бы. Никто не может его в этом упрекнуть, не может напомнить о том, какое он ничтожество, никто не может комментировать его внешний вид и жизнь. Просто давно уже некому. К счастью. Уён всегда ненавидел свою семью, а точнее людей, которых было принято так называть. Общество до сих пор не принимает тот факт, что «общая кровь» не играет никакой роли. Вряд-ли кто-то может похвастаться приятными родственниками, семейными уютными посиделками и активным общением даже на расстоянии. Семья. Смешно. У него не было никакой семьи, кроме чёрного котёнка в детстве с гладкой, тёплой и пушистой шерстью, которую было приятно трогать. Это единственное существо на планете, которое он смело мог назвать семьёй. Уён прятался вместе с ним под кроватью, пока пьяный отчим орал его по всей квартире с проводом в руках. Он, будучи ребёнком, лежал, обняв котёнка и немного придвинув колени к груди, считал от нуля до десяти, потом от нуля до двадцати и по нарастанию — как-то услышал в школе от одноклассников, которые над ним издевались, что подобным образом можно успокоить себя, когда тебе больно и хочется громко плакать. Котёнок сбежал на улицу вместе с Уёном, потому что была единственная мысль — бежать. Это точно не то понятие семьи, которое люди любят пихать всем подряд, точно не та ситуация, когда десятилетний ребёнок несётся прочь навсегда из дома, потому что дом таковым никогда не был. Бежал быстро, очень быстро. От хреновой жизни, от матери алкашки, от отчима садиста, от нищеты, от боли. Котёнка он принёс в приют и со слезами на глазах убежал прочь. Сейчас Уён вспоминает об этом без единой эмоции. Ему наплевать. Не зря же он вспорол кишки мужу мамаши через три года после обучения. А сама мамаша сдохла от церроза печени. Мелкого мальчишку подобрали через четыре месяца после побега. На улице, в каком-то переулке, где он был еле живой. Местные бездомные пытались помогать, как могли. Приносили остатки еды, делились найденной где-то задрипанной одеждой и кусками ткани, которые служили одеялом, постеленные на картонки. Кукольную внешность мастера оценили сразу, несмотря на грязные волосы, потрепанную одежду и отвратительный запах. Такое личико, как оказалось, можно идеально использовать для убийств. Людишки любят всё красивое, интересное, недоступное, но больше всего они любят это уничтожать. Уён обожает видеть их удивление, когда ему поручают сложные заказы, направленные на тесное взаимодействие с жертвой, обожает тот факт, что он и его красота это последнее, что видят эти ублюдки перед смертью. Он просто убивает. Это он умеет лучше всего, потому что это единственное, что придаёт его существованию хоть какой-то смысл. Он нечто, которое никуда нельзя деть. Внутренняя гниль почти сожрала здравый рассудок, если он вообще когда-то был. Не то чтобы Уёна это волновало. С эмоциями у него никак. В нём убили хотя бы какие-то намёки на тепло, сострадание или совесть, но оставили жестокость. Взрастили в нём чудовище, которое сожрёт само себя со временем. Несомненно. Надо только подождать. Уён думает об этом и нервно усмехается себе под нос, пытаясь открыть новую бутылку сухого красного вина, которое обязано помочь ему расслабиться. Он себя уже не вывозит, как и возню с этой ебучей пробкой, пока сидит на краю дивана, зажав стекло меж бёдер. Уён начинает думать о варианте разбить бутылку и пить как есть. Очередная попытка заканчивается неудачей, и Уён вовремя успевает среагировать, упав на колени около тёмного кофейного столика. Босые ступни неприятно жжёт от темно-серого ковролина. Пизда любимым джинсам. — Мать вашу. Боже, ну неужели ему нельзя просто нажраться. В голову очень не вовремя приходят яркие воспоминания о том, как полтора часа назад Уён видел очередную цель через прицел винтовки. Это был крупный мужик с пивным животом, который почти вываливался из рубашки, держащейся благодаря пуговицам, готовым оторваться в любой момент. Этот придурошный министр увлечённо болтал с кем-то по телефону рядом со своей дорогой и безвкусной тачкой. Либо он был идиотом, либо же бесстрашным. Уён склоняется к первому варианту. После скандала о педофилии стоило бы сидеть дома не высовываясь. Пуля пробила черепную коробку, а мозги растеклись по асфальту. Скучно. — Блядская бутылка, — Уён шипит себе под нос, вытаскивая складной нож, вечно лежащий в кармане удобных для любой ситуации карго. Штопора в квартире нет, что странно, учитывая огромную любовь Чона к винам. — Камон, я хочу напиться и разнести квартиру в пьяном угаре для релакса. — Он недовольно щёлкает языком и резко замирает, прислушиваясь. Запах. Самый любимый и запретный запах. Уголок губ чуть поднимается вверх, а глаза начинают блестеть от предвкушения. Нож быстро возвращается на место, а пистолет, который всё это время лежал рядом на диване, быстро оказывается в руке, идеально подходя под ладонь. На заказ. — Как очаровательно, — чужой хриплый голос заставляет тело покрыться мурашками, а ресницы дрогнуть: — Целься сразу в голову, не смущайся. Рука с блоком поднимается после сомнительного приглашения, Уён целится точно в лоб и видит, как человек перед ним склоняет голову набок. — Ты отвлекаешь меня от падения в небытие, — Уён наконец поднимается с колен, не забыв про бутылку. Он кладёт пистолет обратно на столик и падает на диван, откидывая голову на спинку. Он выпьет сегодня или нет? Хонджун уверенно подходит, словно кот — мягко и бесшумно. Изящно. Характер тоже похож на кошачий. Уён считает это забавным и постоянно хмыкает, когда ловит этот хитрый, изучающий каждый миллиметр кожи, взгляд. Хонджун любит играться, любит дразнить, любит заманивать в ловушку, а потом неожиданно нападать. Он резок, своеволен и довольно высокомерен. Он обращает своё внимание на что-то или кого-то только тогда, когда ему это интересно или выгодно, если же нет, то даже любой вдох может оказаться опасным для жизни. Хонджун очаровательный харизматичный убийца. Уёну хочется до него дотронуться и обратить на себя внимание. Это навязчивое желание появилось два года назад, когда они боролись на тренировке до последних сил, не уступая друг другу. Уён ловил каждый тяжёлый вдох, капли пота на шее и язык меж губ, когда Хонджун облизывал губы. Чон был дико доволен игрой. Он был возбужден от этой игры. Азарт. Именно он преследовал парня каждый раз, когда в поле зрения появлялся этот кошачий в человеческом обличье. Единственное, что тормозило тайные желания — запрет, который Уён сам же себе и поставил. С таким образом жизни, как у них, мало что разрешено, если это касается других людей. Они могут стать слабым местом. Риск словить пулю в любой момент очень высок. Предательства это обычная практика. Уже случалось. Уён много раз видел подобные случаи и пару раз отмывал кровь. — Люблю твой вкус в алкоголе, — Хонджун скользит взглядом по этикетке и облизывает чёртовы губы. Он подходит к дивану, ставя на него одно колено, и забирает вино из чужих рук. Хонджун бесцеремонно достаёт нож из кармана карго Уёна и осторожно откупоривает бутылку, чтобы не было взрывов пены до потолка. — Принеси бокал. — Я блять только удобно расположился, — Уён недовольно фыркает и бьёт мужчину по ноге, чтобы встать. Он специально задевает Хонджуна плечом, лениво доходит до кухни и берёт широкий бокал с тонкой красивой ножкой среди ещё кучи таких же стекляшек. В голове быстро пролетает мысль разбить всё, что есть в его квартире. Уён довольно хмыкает и закрывает дверцу шкафчика. — Ещё раз так заявишься, и я перережу тебе горло осколком этого бокала, — предупреждает Чон, как только возвращается в гостиную. — Очень гостеприимно с твоей стороны, приму к сведению, — мурчит Хонджун, удобно расположившийся на полу на том месте, где недавно на коленях стоял Уён, и принимает бокал, наливая в него настрадавшийся кровавый алкоголь. Приятный запах бьёт в нос, от чего парень прикрывает глаза. Его ресницы трепещут. Уён залипает. У Хонджуна длинные ресницы. — Нравится то, что видишь? — Хонджун ухмыляется и делает медленный глоток, внимательно наблюдая за парнем перед собой. Тёмные холодные глаза с меткой страдающего, пухлые губы с родинкой на нижней, выраженные скулы, несколько гвоздиков в ушах и шрам на шее от ближнего боя во время обучения. — Спроси меня об этом, когда я напьюсь, — Уён хватает бутылку и делает глоток из горла. Одного бокала недостаточно. Он довольно мычит и садится на диван, расположив ноги по обеим сторонам от Хонджуна, таким образом ограничив ему действия. Ким никак не реагирует. День суматошный и серый. Как обычно. По телу бежит неприятная дрожь нетерпения. Уён хмурится и делает ещё один глоток, зажмуривая глаза. Он довольно мычит и начинает дышать глубже. Он устал. Взгляд впивается в чужой затылок. Ему до дрожи в пальцах хочется дотронуться, провести ногтями по чужому загривку, зарыться в чёрные густые волосы, уткнуться в шею с выраженной веной — она набухает, когда Хонджун тренируется. Тот факт, что мужчина абсолютно спокойно сидит в ногах Уёна, удивителен. И абсолютно неправильный. Нетерпение с недовольством становятся сильнее. Это поехавшее на голову существо сидит и спокойно пьёт вино, о чем-то раздумывая. Ему абсолютно без разницы на происходящее. Неправильный. Они сидят пару минут в тишине, и Уён почти расслабляется, развлекая себя мысленным сбором и разбором винтовки, чтобы отвлечься. Привычка. — Я физически ощущаю твою борьбу с головой. Не стесняйся, — Хонджун хмыкает, положив голову на диван, таким образом разглядывая Уёна снизу вверх. Хитро, внимательно, знающе. — Ты хочешь. Или ждёшь приглашение? Реакции не следует. Хонджун принимает прежнее положение и неспешно поднимается. Ответной реакции всё ещё не следует. Сучка. Крепкое колено снова оказывается меж ног Уёна, который не моргает и равнодушно наблюдает за чужими действиями. Это равнодушие показательное. Лживое. И Хонджун прекрасно об этом знает. Он нависает над Уёном, уперевшись ладонью в спинку дивана. Они оба наблюдают за любыми изменениями в поведении друг друга — дыхание, мимика, взгляд, губы. Уён рассматривает запретное существо перед собой с огромным интересом, который всё ещё прячет. Он хочет дёрнуться, впиться в чужие губы, на которые постоянно кидает взгляд, неосознанно кусая свою нижнюю. Хочет уткнуться в шею с очаровательной родинкой, притягивающей взгляд. Хочет взобраться на мощные бёдра, несмотря на миниатюрность мужчины. Хонджуна очень ценят за его комплектацию, которой он успешно пользуется. Хочет укусить за мочку уха с кучей проколов. Хочет, хочет, хочет. Он его хочет. Хонджун громко усмехается, и Уён успевает заметить небольшие клыки. — Я перережу тебе глотку, — шепчет он с внутренним напряжением. Самозащита. — Да? — Хонджун наклоняется ближе, и Уён чувствует запах, который сводит его с ума. — Чем больше запретов, тем сильнее хочется их нарушить. Даю разрешение, ебнутая ты стерва. Дыхание тяжелеет, и каждый вдох сбивается. Нетерпение. — Тогда перережу твою глотку позже, — говорит Уён и сталкивается с Хонджуном в глубоком поцелуе. Как же он долго этого ждал. Он тянет мужчину ещё ближе к себе и запрокидывает голову, чтобы было удобнее. Это ощущается потрясающе — каждое прикосновение отдаётся покалыванием на коже. Маленькие иглы снова и снова вонзаются в плоть. Губы горят, а голова кружится от недостатка кислорода. Они берут всё от этой возможности, не отрываясь друг от друга. Забирают кислород, обменивая на удовольствие. Хонджун сжимает чужие бока, спрятанные под толстой тканью чёрного свитшота, царапает кожу ногтями. Хватает за край и тянет вверх, слыша учащенное дыхание парня, и снова целует его, чувствуя нуждающиеся руки на своей шее. Он даёт ему внимание. Уён отрывается от чужих губ лишь для того, чтобы снять свитшот, и сталкивается с ними вновь. — Чёрт, — Уён вскрикивает от чужой руки рядом с его пахом. Оказываемое давление отвлекает от всего остального, парень дёргает бёдрами на встречу к руке, пытаясь получить больше. — Блять, ты…. — Что? — мурчит Хонджун, двигая рукой. Ему весело. — Ублюдок, — высокий стон отражается от стен комнаты. Хонджун посмеивается и убирает руку, чтобы снять с себя лишнее, кроме нижнего белья. Он делает то же самое с одеждой Уёна, который тянет его ближе и заставляет лечь на диван, чтобы удобно устроиться на его бёдрах. Крепких натренированных бёдрах, от которых Уён сейчас начнёт скулить. Хонджун расплывается в насмешливой ухмылке и откидывается на локти, обводя взглядом парня на себе. Ким плавно толкается бёдрами, призывая к действиям, и сдерживает в себе огромное желание сейчас же подмять под себя Уёна и сожрать. Его хочется вылизать, довести до дикой дрожи и слушать громкие вскрики. Хочется заткнуть, чтобы вместо оскорблений были только стоны. Хочется укротить эту суку, которая раздражает всех без исключений в их группировке. Чудо, что парня ещё не убили за его длинный язык. Уён сглатывает накопившуюся слюну и ладонями очерчивает грудь с большим количеством шрамов, полученных от врагов или своих же во время жестоких тренировок ещё в подростковом возрасте. Плечи, одно из которых украшено татуировкой — символ их группировки, который можно убрать только вырезав кожу. У Уёна набит точно такой же на левом плече. Хонджун позволяет трогать, изучать, рассматривать. Рука останавливается на шраме под левым соском. Это сделал он. Уён помнит, как оставил этот след своим ножом. Он наклоняется, чтобы оставить невесомый поцелуй, и возвращается в прежнее положение. — Почти под сердцем. — В сердце, — Хонджун всё же не выдерживает и резко садится, кусая Уёна под ухом. Глубокий стон приносит удовлетворение. Мужчина опускается к шее, невесомо проводя по ней носом. Уён дрожит от этого контраста. — Надо было убить тебя тогда, чтобы ты не был проблемой. — Ты бы не смог, — отвечает Хонджун, внимательно смотря на парня. Он бы дал убить себя. Если бы это потребовалось, он бы принял нож по самое основание. — Заткнись, — Уён целует, игнорируя весь диалог, который произошёл и мог произойти. Хонджун отстраняется спустя пару минут и оставляет поцелуй на яремной ямке и возвращает своё внимание чужой шее. Целует каждый её миллиметр, иногда слабо прикусывая нежную кожу. — Тебя хочется сожрать, — говорит Хонджун и резко меняет положение, подмяв Уёна под себя. Чон резко выдыхает. Настолько хочет, что уже больно. Он закидывает ногу на поясницу Хонджуна и начинает двигать бёдрами, лишь бы получить трение. Ким подхватывает темп и начинает имитировать толчки. С каждым разом всё сильнее и ближе. Они не отрываются друг от друга, целуясь и двигаясь навстречу. Уён глубоко стонет, активно подмахивая бёдрами. Он гонится за удовольствием, отрываясь от самых потрясающих губ в его жизни, и кусает Хонджуна за мочку уха, целует в щёку, лоб, нос, а потом снова в губы с громкими чмоками и стонами. Они стонут в унисон, пытаясь добраться до каждого участка тела. Движения становятся всё грубее, резче. Хонджун наблюдает за искрящимися глазами напротив, капельками пота, стекающими по вискам. Уён шикарен в своём удовольствии. То, как он выглядит, сводит Хонджуна с ума. Ким приостанавливается и глубоко стонет от чужих рук, залезших к нему в боксеры и сжимающих его член. Уён обхватывает головку, растирая большим пальцем уретру. Хонджун смотрит на парня со злобой. Он грубо убирает чужие руки и отстраняется, чтобы снять с них двоих нижнее белье. Уён скалится, но остаётся доволен. Он обхватывает чужую шею одной рукой, а другой тянется вниз, чтобы положить свою руку на руку Хонджуна, который обхватил два члена. Они начинают двигать руками быстро и резко, так как терпение на исходе. Его нет. Стоны, дыхание, трение о диван. Уён в восторге. Он кончает от особо быстрого движения и сжимает чужую шею ещё сильнее. Хонджун кончает следом и целует Уёна в мокрый висок. — Как давно? — Уён хрипит от недостатка сил. — Как давно что? — Хонджун встаёт и обходит комнату в поиске салфеток, которые находит в прихожей. — Ранение. Как давно ты знаешь о моих чувствах? — Уён облизывает губы и наблюдает за Хонджуном. Мужчина начинает вытирать сперму с его живота и садится в ногах, чтобы вытереть её и с себя. — Ты слишком очевидный. Мне надо было найти взаимность моим чувствам, но это не имеет значения, так? Сегодня я должен был тебя убить, но передумал. Мне куда больше нравится Тайланд и секс с тобой. — Это предложение? — Уён знал о том, что его заказали, поэтому решил напиться, чтобы не было так больно. — Это утверждение, — Хонджун берёт телефон и смотрит на окно с уведомлением. «Объект уничтожен?» И Хонджун отвечает «да».