На лабутенах

Стрелки часов всё продолжали считать минуты, в то время как проблема с джинсами не только не решалась, но и, напротив, приобрела зловещий характер. Попа - не втискивалась, замок - не застёгивался, а то, что ценой неимоверных усилий всё же удалось впихнуть вовнутрь - изо всех сил просилось наружу. Не выдержав, Люба взвыла и до боли закусила обильно напомаженные губы. Положение было критическим и, казалось, ничто уже не могло ей помочь: как бы она ни старалась и сколько бы марганцовки ни силилась выпить - в секунду похудеть на несколько килограммов не выходило. - Аааа-а!!! - Люба со злостью швырнула плюшевого медведя через всю комнату. Перепуганный кот, давно приметивший сменить место жительства и перебраться к соседям, блеснул из-под кровати глазами и окончательно укрепился в своём решении. В истерике и едва ли помня себя, Люба тянула ткань вверх, ясно слыша, как та буквально трещит по швам, но нисколечко не поддаётся. Василий из-под кровати пробовал, было, её успокоить, да уж куда там: робкие слова утешения, произнесённые на кошачьем, трудно было даже расслышать в какофонии тресков, скрипов, стонов и полуцензурных возгласов, и его тихое "мяу" так и не достигло цели. Наконец, на царивший шум в комнату вошла Любина мама, Анна Петровна. - Ну, хватит хернёй страдать, - сказала она с укоризной, подмечая каким ошалелым взглядом глядит на её дочь кот Василий, перебравшийся к тому времени под комод. - Сходи-ка лучше за хлебом, а? Словно бы изумляясь услышанному, Люба на миг замерла и с вызовом переспросила: - За чем? - За хлебом, - ответила мать с покорностью в голосе: за годы совместного проживания она давно привыкла к шальному характеру дочери и предпочитала по возможности философски относиться к её заскокам. - Хлеба дома нет. - Ага, бегу уже! Волосы назад! - взбрыкнула девушка, чувствуя, как мамино предложение становится для неё последней каплей. - Чтоб я этого сраного хлеба в квартире у нас вообще никогда не видела! - выдержав эффектную паузу, заявила она с мокрыми от подступающего отчаяния глазами и страдальчески всхлипнула. Нарастающая внутри неё паника искала выход, и справиться с этим девушка не могла, тем более что до шести вечера остались считанные минуты. - Ты мне про хлеб такое не говори! - опешила в свою очередь Анна Петровна, смутно подозревая, что в воспитании подрастающего поколения таки в чём-то допустила ошибку. - У нас бабка блокаду пережила! - Бабка пережила - а мне пиздец! - крикнула Люба, сверкая ярко-красной помадой и накладными ресницами со стразами. - Ты нахрена меня с такой жопой родила-а?! Девушка скуксилась и приготовилась плакать. Ресницы и помада при этом слились в гримасу чего-то хтонически-зловещего, и кот Василий вдруг с ужасом припомнил, как в одной из своих прошлых жизней уже видел нечто подобное на празднике Жрецов давным-давно погибшей цивилизации и, не желая быть принесённым в жертву во второй раз, ринулся из комнаты прочь в сторону спасительного балкона. Люба тем временем громко всхлипнула и окончательно собралась зареветь. Громко и очень страдальчески, примерно как в детстве, когда ей отказывались покупать очередной киндер-сюрприз или хотя бы мороженое. Анна Петровна только вздохнула и в общих чертах прикинув, как на её месте поступил бы благоразумно отчаливший на рыбалку муж и по совместительству отец этого создания, решила брать дело в свои умелые руки. В конце концов, уж если не она - заслуженный преподаватель в технологическом колледже, взявший под своё крыло чужих спиногрызов - то кто же ещё с этим справится? - Чё жопа-то? - спросила она под первые хныки и завывания дочери и, собравшись с мыслями, отвесила Любе лёгкий подзатыльник. Не потому что жалела - просто считала битьё людей по головам дурным тоном, а уж подзатыльники и вовсе могли в будущем плохо сказаться на зрении. То ли дело та самая жопа... В целом Анна Петровна не была сторонником насильственных методов воспитания, но в этот раз решила идти до конца. И пока Люба гадала, что же ей делать дальше, и то ли продолжать реветь от безысходности и тщетности бытия, то ли в срочном порядке обзванивать подружек и уже у них выпрашивать джинсы, Анна Петровна ухватила дочурку за руку и потянула в сторону многострадальной кровати, и без того натерпевшейся за день всяких безумств от своей юной владелицы. И не успела Люба спросить, зачем и что происходит, как женщина опрокинула негодницу к себе на колени кверху той самой попой, о которой уже не раз за сегодня заходила речь. - Да нормальная жопа, - философски изрекла Анна Петровна, разглядывая Любины тылы и высвобождая их из местами уже разошедшейся по швам ткани. От неожиданности Люба потеряла дар речи и только громко шмыгнула носом. С пару секунд Анна Петровна продолжала критически осматривать разложенную у неё на коленях пятую точку, как вдруг без малейшего предупреждения отвесила первый звонкий шлепок по мягким и упругим полупопиям. -Ай! Ты вообще, что ли?! - девушка попробовала высвободиться из захвата, да уж куда там - с такими-то длинными и ломкими ногтями. - Эй-эй!.. Ооой! Чувствуя как по этой самой жопе вдруг зачастили шлепки, Люба снова попробовала вырваться, и несколько обломков ногтей тут же оказались у стоп Анны Петровны, хотя та и не обратила на это ни малейшего внимания. - А вот режим стирки вещей надо выдерживать, да! - продолжала она как ни в чём не бывало и будто не слыша обращённых к ней возгласов. - А то джинсов на тебя не напасёшься, сели же - невооружённым глазом видно, - Анна Петровна снова занесла руку, и новые хлёсткие удары скопом обрушились то на одну, то на другую половинку практически полностью обнажённой из-за слишком открытой модели трусиков девичьей попки, с каждым разом становясь как будто сильней и болезненней. - Ай!.. Ой-ой-ой!!! Ой, не на-адо-оо!! - Люба отчаянно засучила ногами и быстро-быстро заморгала глазами, пробуя сморгнуть наполовину отклеившиеся накладные ресницы. - И вообще, ты как с матерью разговариваешь? - сопроводила замечанием очередной болючий шлепок Анна Петровна. - Как с матерью разговариваешь, я тебя спрашиваю! Но ответить у Любы не было никакой возможности, и всё, что она успевала вставить между ударами, было лишь вскриками "ой!", да "ай!" и иногда - нечленораздельными просьбами наподобие "хватитперестаньнупожалуйста-аа!!". Но Анна Петровна, в кои-то веки добравшись до своей дочери с теневой, так сказать, стороны, не желала быть милосердной и, продолжая воспитательную работу, попутно размышляла, как же у неё, уважаемого педагога, двадцать лет обучающего своих воспитанников и воспитанниц премудростям рабочей специальности, могла вырасти такая наглая, грубая и бестолковая дочь? И что, наверное, надо бы заставить её окончить технологический колледж... - Ай-ай-ай!! Больноооо! - пищала тем временем куда-то в кровать несчастная Люба. - Конечно, больно, - согласилась с ней Анна Петровна, продолжая нашлёпывать раскрасневшиеся половинки, и тут же стала читать Любе лекцию, сопровождая едва ли не каждое изречение очередным хлёстким шлепком: - За ум бы взялась! - натруженная рука Анны Петровны опустилась на левую половинку многострадальной попы. - Айй! - Люба в очередной раз завизжала и взбрыкнула ногами. - Учиться бы пошла! - теперь такой же шлепок достался правой. - Ой!! - Девятнадцать лет девке, и всё хернёй маешься: ни работы нет, ни специальности! - на этот раз прилетело обеим половинкам сразу. - Аааа!! - Вот то-то же, - удовлетворённо, в своей обычной спокойно-философской манере, изрекла на это Анна Петровна и, заметив сохнувшие у батареи туфли на шпильке, резонно спросила, - А обувь-то зачем испортила? Да ещё и чужую! - А не твоё дело! - фыркнула Люба, размазывая по покрывалу потёкшую тушь, накладные ресницы, пудру, тональный крем, стразы и губную помаду. - Скоро придёт Серёга, а я!.. А он!.. Он знаешь какой?! Он - богатый! Он меня на выставку позва-аал! А ты!... Ты... - не найдя сразу подходящих слов для такого случая Люба даже закашлялась. - Фашистка ты, вот кто! - Чтоо-о? - и если бы Василий в этот самый момент не подвергал свою пятую кошачью жизнь крайней опасности, лавируя между балконами одиннадцатого и двенадцатого этажей, то вполне мог бы стать свидетелем того, как брови Анны Петровны поползли по лбу так высоко, что почти соприкоснулись с кромкой волос на её голове. - Как ты сейчас сказала?! Да у нас бабка!.. Да я... Похоже, Любе удалось совершить невозможное и выбить женщину из привычно отстранённого отношения к жизни, которое та отчасти смогла сохранить даже во время недавних воспитательных процедур. - Ну, держиии-ись! Сообразив, что сморозила лишнее, Люба будто забилась в истерике, но биться в истерике, лёжа на чужих коленях с заголённой попой, в то время как тебя рукой придавливают лицом к собственной же кровати, оказалось делом проблематичным, да и эффекта особого не имело. К тому же, пока Люба пробовала провернуть этот фокус, Анна Петровна как раз успела хорошенько оглядеться, и взору её предстала тяжёлая деревянная щётка для волос, так удобно валявшаяся на стуле всё это время. - Ну, сейчас я тебе задаа-ам, - не скрывая злорадства, протянула женщина, схватив страшное орудие предстоящей расправы и, покрепче намотав на свободную руку длинные русые волосы, беспощадно обрушила его на и без того хорошенько нашлёпанный зад, горячий и раскрасневшийся к тому моменту. И если бы Василий всё ещё был котом этой почтенной, по-питерски интеллигентной семьи, то, вероятно, израсходовал бы все оставшиеся у него жизни скопом и умер бы от инфаркта, поскольку именно такие крики звучали тогда, когда Жрецы канувшей в лету цивилизации - как раз перед тем, как принести в дар богам и самого Василия - кровожадно убивали людей прямо на алтаре. Но, в отличие от Любы, судьба к Василию была милосердна, и он с блаженным урчанием уже тёрся об ноги своей новой хозяйки из 128-й квартиры этажом выше. Она, правда, вознамерилась звать его Барсиком, и это чуть было не омрачило радость от переезда. Но, вспомнив Любу и Анну Петровну, котик решил подойти к ситуации с другого конца и рассудил, что заиметь новую кличку в своём новом доме как раз символично... К тому же его новая кошачья подстилка была охуительной! А Люба всё продолжала вопить и вертеться, пытаясь увести многострадальную попку от новых жгучих, по-настоящему болючих и тяжёлых ударов. Но Анна Петровна только и знай себе, что приговаривала перед каждым шлепком: - Кто фашист?! - Ойойоой!! - Я - фашист?! - Ааааййй!!! - Кто фашист?! - Ойненадооооо-аааа!!! - Я фашист?! - Аааа!! - Кто... - внезапно женщина остановилась и, шикнув на Любу, закричавшую по инерции, прислушалась. Тяжело дыша и переводя дух, Люба прислушалась тоже. - В дверь, что ли, звонят? - спросила Анна Петровна, машинально поглаживая хорошенько нашлёпанную поверхность красивого красного цвета. - В дверь? - из-за послипавшихся от туши ресниц девушке почти ничего не было видно, а из-за сбившегося дыхания и подтекающих из носа соплей, которые постоянно приходилось с шумом втягивать в себя обратно, трудно было что-то услышать. Но тут снова раздался звонок, и Люба лихо подсочила с чужих колен. - Ой, точно Серёга! Уже ведь ше-есть!!! – не взирая на боль в пятой точке, девушка пулей заметалась по комнате, сама не зная, то ли звонок спас её от продолжения порки, то ли, наоборот, всё загубил окончательно. На третьем или четвёртом круге забега девушка схватила злополучные джинсы и попыталась, было, снова их натянуть, да уж куда ей! Мало того, что попа горела огнём - и это ещё при том, что щётки было не так уж и много, не больше двенадцати-тринадцати ударов - так она, эта самая попа, как будто ещё сильнее увеличилась в размерах и стала шире, чем уже была! - Пиздец, - изрекла девушка тоном человека, обречённого на казнь, и громко высморкалась в те самые джинсы, на глазах развалившееся на две одинаковые части. - Спокойно, - Анна Петровна уже взяла себя в руки и, встав с кровати, одёрнула футболку поверх лосин. - Давай, оденься, что ли, как-нибудь поприличней? И даже не вздумай носить эту жуткую обувь, вон лак ещё не просох - приклеишься к полу и навернёшься! В дверь тем временем продолжали настойчиво и нетерпеливо трезвонить, и Анна Петровна, снимая по пути бигуди, раздражённо поморщилась – что за манеры? - Спокойно, - повторила она, открывая Сергею. - Не из КГБ же чтоб так звон..и-ить. Женщина смотрела на гостя во все глаза, не веря своей удаче. Перед ней стоял не кто иной, как Коганов Сергей Анатольевич. Тот самый тип, что буквально месяц назад обещал шикарный банкет её выпускникам и выпускницам, уверяя, что всё будет в потрясающем виде да с кучей конкурсов, в одном из которых в качестве призов для девушек окажутся знаменитые лабутены 37-го, 38-го и 39-го размеров на выбор. Увы, на деле их ждали резиновые на вкус блюда из продуктов не первой свежести, кислое вино, пьяные музыканты, не умеющие играть ничего кроме "Мурки" и "Владимирского централа", да замшелое кафе с говорящим названием "Оазис мечты", по стенам которого, потеряв страх, свободно разгуливали тараканы. Ну, а из конкурсов в наличии оказался только один и назывался он «кто первым покинет этот клоповник, тот и выиграл». - Здрасс-сьте, - натянув улыбочку, кивнул Сергей и переступил с ноги на ногу. - Ох, ты, какие люди! - раскланялась в ответной любезности Анна Петровна, легонько постукивая щеткой для волос о ладонь. - Да вы заходите, не стесняйтесь! - не убирая щётки, Анна Петровна сделала широкий приглашающий жест. - Да нет уж, я лучше пойду! - продолжая натужно улыбаться, Сергей попятился к спасительным ступенькам и наверняка бы удрал, но, как назло, в этот самый момент по лестнице поднималась соседка с этажа выше из 128-й квартиры - лифт, разумеется, как всегда, не работал – с двумя огромными, тяжёлыми сумками, полными кошачьих консервов, игрушек, чесалок и прочих кошачьих радостей. И Сергею, оказавшемуся буквально у неё на пути, ничего не оставалось, кроме как отступить в сторону, а именно - сделать пару шагов обратно навстречу к Анне Петровне, которая тут же утянула его в квартиру и захлопнула дверь. - Ай, да Любашка! Ай, да молодца, - подмигнула Анна Петровна дочери, робко выглядывающей из-за двери своей комнаты. - За этим проходимцем мы всем рабочим коллективом месяц гоняемся, а ты у меня раз-два, и пожалуйста - с доставкой на дом! Осмелев и заинтересовавшись, Люба вышла из своего укрытия и подошла ближе. На ней было милое платьице светлых пастельных тонов, а взгляд покрасневших глаз казался трогательным и наивным. - Проходимцем? - удивилась Люба. - Так он не богатый, да? - А ты, выходит, вовсе не дочь миллионера? - вернул Сергей девушке той же монетой. - Ну и семейка! - Ты мне тут про семью мою не говори! - тут же встала в позу Анна Петровна и специально для Любы добавила. – Проходимец самый обыкновенный. - Ну, знаете ли! - не остался в долгу Сергей Анатольевич. - Не много ли было ожиданий за тыщу деревянных с лица? Вспомнив, что всё ещё постукивает щёткой о ладонь, Анна Петровна повернулась к дочке и сказала: - Сходи-ка за хлебом, а? Хлеба в доме нет! А мы с Сергеем пока о том, о сём потолкуем... И на этот раз Люба решила оставить при себе все свои возражения. В конце концов, хлеб он - того - всему голова. Да и бабка у них пережила блокаду.