Пока что (until)

До того как человек научился управлять огнём и использовать его в своих интересах, он был его величайшим из врагов – подобно тому, как эмоции могут стать вашим собственным величайшим врагом.

˚₊·-͞➳❥

Минхо двадцать, когда он впервые встречает Джисона. Говорят, это проклятие художника: их разум начинает стагнировать, пока они не цепляются за первое, что разжигает творческую искру в их отчаянных душах. Для него Джисон – именно это. Так он всегда говорил, когда его спрашивал Джисон, когда спрашивали его профессора, когда спрашивала маленькая строка внизу формы подачи работ, спрашивала, после того как он попытался отправить миллионный рисунок Джисона. Если бы он был честен с самим собой, то сказал бы, что дело в том, что Джисон зажигает в нём просто идею. Джисон – это все его идеи. Джисон – это каждая концепция, каждая интерпретация и каждая мысль, которая посещает его мозг. Однажды он попытался объяснить это, но в ответ Джисон наклонил голову, как будто не понимая, и Минхо подумал, что его невинное замешательство будет идеально смотреться на холсте. Джисон больше не спрашивал его, а Минхо не стал отвечать на то что у него не спрашивали. Его первый семестр – это перепачканные чернилами руки и ночи в общежитии с Джисоном. Минхо пытается воссоздать то, каким он увидел его в первый раз – потерянного на площади в первый день учебы, с вывернутой курткой, дикими глазами, оглядывающими толпу, – и результат превосходит его ожидания. Когда карандаши тупятся, а наброски не отражают тревожных глаз Джисона, он выбрасывает их и начинает работать руками. – Я на самом деле не модель, знаешь ли, – сказал Джисон, когда Минхо в первый раз нарисовал его, но тот упорно продолжал рисовать его снова, снова и снова. – У меня есть более красивые друзья, если хочешь, могу дать их номера. Он немного сдвинулся в сторону, пока говорил, и Минхо вернул его талию на место, игнорируя то, как Джисон вздрогнул в его руках. – Если бы я просто хотел нарисовать что-то красивое, я бы сделал себе референсные фотографии. Минхо замер, а затем провёл рукой по подбородку Джисона. – К тому же, ты и так достаточно красив, – добавил он. Джисон буквально плавился в его руках, и Минхо думал, сможет ли он заставить его не двигаться ещё час. Он давно понял, что Джисон неравнодушен к похвале и ласке. Он стремится угодить и его легко удовлетворить. Джисон – это всё, о чём Минхо мог бы мечтать в натурщике, в музе, потому что Джисон – жалкий, отчаянный и чересчур нервный. Джисон – воплощение тревоги, и Минхо использует его панику как наркотик. Он хочет узнать о Джисоне всё. Хочет запечатлеть каждое его выражение, сочетающееся с этими невероятно большими глазами, пухлыми щеками и носом, который тот морщит от дискомфорта, когда долго сидит на месте. Он хочет запомнить тело Джисона под его руками, пока тот не станет податливым под его прикосновениями и не застынет, как статуя, под его пристальным взглядом. Он хочет навсегда увековечить его в графите, бумаге и собственных отпечатках пальцев. Спустя семь месяцев после их встречи Минхо узнает вкус его губ. – Я не гей, – выдохнул он, когда часы пробили два часа ночи, а Джисон спросил, можно ли его поцеловать. – Мне... мне нравятся девушки. Женщины. Ты ведь в курсе, да? Джисон насупился, и Минхо практически сразу захотелось вырвать страницу из своего альбома. – Очень жаль. Судя по тому, как много ты меня рисовал, я подумал, что ты будешь хоть чуточку заинтересован. Он обессиленно прижался к Минхо, и тот задумался, всегда ли он был таким мягким. Каштановые волосы Джисона спадали на его усталые глаза манящей занавесью, которую так и хотелось убрать, потому что ничто не может скрыть от него глаза Джисона, потому что он думал, что мог бы раздвинуть веки Джисона, пока тот спит, если бы был уверен, что это не разбудит мальчика. Тут парень вздохнул, пробормотал что-то про сон и облизнул свои пухлые губы. Всего один раз, подумал Минхо, схватив Джисона за лицо и притянув его к себе. Всего лишь раз. В течение следующих нескольких недель он рисует только рот Джисона. Это его новая одержимость. Это всё, о чём он думает. Он целует Джисона до тех пор, пока их губы не начинают болеть, рисует их, пока те ещё не остыли, и позволяет Джисону устроиться у себя на груди. Он всё ещё статуя, всё ещё вылеплен под искусными руками Минхо, но теперь Минхо двигает его сам, пока тот идеально не устроится у него под боком. Джисон смотрит на него с ещё большей любовью, чем раньше, а Минхо – как на свой очередной шедевр. Джисон редко возвращается в своё общежитие. Он приносит учебники, ноутбук, упаковки с едой на вынос, которые Минхо выбрасывает, предпочитая готовить сам, и работает на кровати Минхо, пока Минхо изучает его со своего рабочего места в другом конце комнаты. Раньше Минхо не интересовался его учебой, но теперь, когда Джисон стал приходить домой поздно, ему стало не всё равно. – Я учусь на музыкальном факультете, – с усмешкой объясняет Джисон. – Мне очень нравится музыка. Это как искусство для ушей. – Ты будешь писать обо мне песни? – Возможно, если ты хочешь, чтобы я это сделал, – говорит Джисон ухмыляясь и поднимая взгляд от своего ноутбука. – Хочешь? – Это не так просто. Ты не можешь просто написать песню обо мне. Я должен... вдохновить тебя, – сглатывает Минхо. – Типа того, как я тебя вдохновляю? Да, думает Минхо, когда Джисон смеётся, смеётся и смеётся. Да, да, да.

˚₊·-͞➳❥

Как только он увидел их, Минхо решил, что не будет пользоваться профессиональным углем для рисования. Он слишком сильно разнится, переходя от мягкого к среднему и твердому, и Минхо не нравится, что он не может контролировать его так же, как контролирует карандаш. Обидно, ведь он уже привык размазывать графит, тушь и краски по холсту руками и надеялся, что уголь станет идеальным материалом чтобы попробовать в следующий раз. По крайней мере, так сказал его профессор: В вашем следующем проекте вы должны будете попробовать другую технику. Что-то... экспериментальное. Вы же понимаете, да? Он напоминает мелок, – пробормотал Минхо. –Я не знаю, как им работать. Вы должны поработать с несколькими разными материалами, Ли Минхо-щи. Пришло время попробовать что-то новое. Что-то новое.Боже, должно быть, он шутит. Минхо поступал на художественный факультет не для того, чтобы изучать школьные техники, словно ребенок. Он хотел усовершенствовать то, что уже знал. Хотел рисовать так хорошо, чтобы его работы в конце концов стали похожи на фотографии. Хотел запечатлеть образы в своей голове так, чтобы они выглядели лучше, чем фотографии, чтобы они отражали всё, что он думал, чувствовал и ощущал в данный момент, чтобы он предпочитал их реальной жизни. Он выходит из художественного магазина, но забегает в супермаркет рядом с ним, чтобы купить зубную пасту и брокколи. Накануне Джисон ныл, что у него закончилась паста с клубничным вкусом и ему пришлось взять у Минхо мятную, и что он очень хочет брокколи в сырном соусе. Он прекрасен, когда дуется, но Минхо хочет видеть возбуждённый блеск в его глазах. Но когда он возвращается домой, его встречает совсем не это. – Ты уезжаешь? – шепчет он, и пластиковые пакеты внезапно становятся очень тяжелыми в его руках. Джисон поднимает голову, собирая сумку, и Минхо вдруг понимает, что его зарядные устройства и разбросанные толстовки исчезли. – Только на несколько дней. Я же говорил тебе об этом, помнишь? Он говорил, бормотал прямо в ухо Минхо глубокой ночью о всех домашних заданиях,которые ему нужно сделать, и обо всех планах на эту неделю, но Минхо помнил, что был слишком занят, оставляя следы на его шее. Джисон называл их засосами,любовными метками. Минхо восхищался тем, как синие, чёрные и красные пятна расцветают на его шее в виде множества мягких синяков, и сам называл их искусством. А когда Джисон уснул, он достал свой альбом для эскизов и тут же забыл обо всем разговоре. – Когда ты вернешься? – сглотнул Минхо. – Через несколько дней, я же только что сказал. – Когда, конкретно? – Что, ты будешь скучать по мне? – поддразнивает Джисон. Он осторожно обходит эскизы Минхо на полу, как делал это уже много раз, и обнимает Минхо за шею, когда тот оказывается рядом. – Я уеду сегодня, впятницувечером, а вернусь в понедельник после занятий. Я просто проведу выходные с друзьями, вот и все. Он не осознаёт, почему говорит это, но слова вылетают из его рта раньше, чем Минхо успевает их остановить. – Ты ведь не собираешься искать себе другого художника? Джисон хихикает, но не отвечает на его вопрос, и Минхо вдруг решает, что следы на его шее слишком сильно потускнели. Так они оказываются на его кровати: Минхо устраивается между ног Джисона и обнимает его за грудь.Тот стонет сверху, когда Минхо вновь впивается в его шею, заставляя кровь прилить к поверхности кожи, побуждая ту расцветать множеством оттенков. После, Минхо перемещается, чтобы продолжить уже за ушами Джисона. Ему нужно, чтобы все это видели. Чтобы все знали: Джисон – занят, помечен, принадлежит ему. Минхо рисует засосы, словно оставляет водяной знак, словно утверждает свои права на каждую частичку Джисона. Это то, что могут понять только художники, то, что известно только создателям. –Никто не сможет показать тебя так, как я,– шипит Минхо, в то время как Джисон прижимается к его талии и тяжело дышит. –Никто не сможет увидеть тебя так, как я. Джисон кончает прижавшись к паху Минхо, дрожа от прерывистых вздохов и судорожных движений бёдер, тепло пропитывает его штаны и начинает впиваться в штаны Минхо. Это что-то новое, то, как Джисон зажмуривает глаза и как приоткрывает рот в порыве наслаждения. Этозатягивает. Минхо прижимается к Джисону и начинает тереться о его пах, доводя того до экстаза с громкими стонами и надрывными хныканьями, и неожиданно осознает, что Джисон имел в виду, говоря обискусстве для ушей. Когда Джисон уходит, надев новые брюки и футболку, выставив напоказ свои засосы, Минхо тут же забывает, как он выглядит. Нет, это совсем не так. Он не думает, что когда-нибудь сможет забыть, как выглядел Джисон, – по крайней мере, втеории. На практике же, на деле, поздним вечером, когда Минхо взял в руки альбом и попытался нарисовать Джисона по памяти, он понял, что не может. Точнее, он понял, что никогда не сможет передать всё, что представлял собой Джисон, когда он ещё находилсяздесь. Он начинает рисовать каждый день. Все три ночи, что Минхо спит один, и три утра, что Минхо просыпается в пустой постели, он рисует. Он рисует Джисона из своих снов, Джисона с референсных фотографий и Джисона в своих работах. Он просыпается, идет на учебу и избегает ванной комнаты, потому что зубная щетка Джисона всё ещё стоит в его стакане.

˚₊·-͞➳❥

Джисон не приходит домой в понедельник. Минхо знает это, потому что прогулял учебу, чтобы не пропустить появления Джисона в дверях. Он даже прибрал за собой, разложив свои эскизы в стопки у стола, а настоящие проекты развесил по стенам. Он сделал брокколи, которые так хотел Джисон, и запек их в сырном соусе. К тому времени, когда Джисон отпирает дверь, сыр уже успел вновь затвердеть, а за окном уже взошло вторничное солнце. – Ты не спал ради меня? – удивлённо спрашивает Джисон, и Минхо думает, что тот должен быть куда более взволнованным, чем сейчас. Он кивает, боясь заговорить, вдруг голос сел от долгого молчания. Джисон осторожно заходит в комнату, глаза наполняются нежностью и любовью, и... вот он, этот взволнованный блеск. Он загорается за его глазами и оживляет пустые зрачки. Ониблестят, и Минхо знает, что это всего лишь отражение флуоресцентных ламп над ними, но на фоне бледных щек и утомлённого вида Джисона они выглядят потрясающе. Минхо нужно нарисовать это прямо сейчас. Когда Джисон засыпает у него под боком, прижавшись головой к плечу Минхо, Минхо с запозданием понимает, что у него кончились карандаши. Нет.Нет, нет, нет.Этого не может быть. У него есть лишь небольшой промежуток времени прежде, чем щеки Джисона надуются ото сна, прежде, чем он вздохнёт, зевнёт и прежде, чем он проснётся, освежённый отдыхом. Ондолженнарисовать его сейчас. Минхо садится, аккуратно укладывает Джисона обратно на кровать и переворачивает всю свою комнату вверх дном. Пеналы пусты, корзина для мусора заполнена карандашами, от которых остались одни огрызки, а в ящиках лежит только бумага, бумага, бумага. Он ударяется талией о край стола, рывком открывая шкафчики в поисках хотьчего-нибудь, чем можно рисовать. Ему нужно что-то темное, что-топыльное, что-то вроде графита, угля или хотя быстержня. Пустые полки шкафов насмешливо смотрят на него в ответ, и Минхо почти сразу захлопывает их, прежде чем краем глаза замечает зажигалку. “Сажа”, подумал он и тут же схватил её. “Это ведь одно и то же, не так ли?”. (Это совсем не одно и то же, но он слишком устал и отчаялся, чтобы заботиться об этом. Его рисунки нервных глаз Джисон смотрят на него, словно понимая, что именно он чувствует, и он почти забывает, что он сам их нарисовал. Почти забывает, что Джисон – его модель, аон– художник, почти забывает, что Джисон – это холст, на котором он рисует, но эмоции, отображенные в этих глазах, принадлежат Минхо.) Его первая попытка проходит неудачно. Зажигалка слишком мощная, а бумага из альбома слишком тонкая. Бумага мгновенно воспламеняется, в ней появляется дыра, которая расширяется, расширяется и расширяется, и Минхо успевает затушить её, пока не сработала сигнализация. Джисон ворочается в постели от запаха, бормочет что-то во сне, но усталость берёт своё. Для второй попытки Минхо берёт более плотный лист бумаги из своего блока для рисования и свечу из набора, который купил Джисон, но так и не использовал. Пламя теперь слабее. Минхо берет свечу и слегка проводит ею по листу – достаточно, чтобы бумага потемнела, но недостаточно, чтобы она сгорела. Сажа тут же собирается, чернеет и превращается в нечто темное и пыльное, и Минхо задумывается, сможет ли он этим работать. Он снова отправляется в художественный магазин. Но если бы он знал, что столкнётся с Сынмином, то остался бы дома. – Что ты здесь делаешь? – спрашивает Минхо. Сынмин загораживает проход к карандашам, и это его бесит. – Ты даже не рисуешь. – Я здесь не просто так. Я помогаю другу... не то чтобы ты знал, что это такое, – усмехается Сынмин. Он стоит, словно ожидая ответной реакции Минхо, ожидая, что Минхо опустит взгляд, пробормочет извинения и объяснит, почему он снова стал прятаться в общежитии уже не первый месяц, но Минхо сейчас не может об этом думать. Единственное, о чем он думает, - это о карандашах для Джисона, чтобы пойти к Джисону домой и нарисоватьДжисона. Он протискивается мимо Сынмина и надеется, что тот отстанет. – Ты не можешь просто убегать от меня каждый раз, когда не хочешь со мной разговаривать, хён, – как и следовало ожидать, следует за ним Сынмин – Я занят. – Точно. Тызанят, так же как был занят на дне рождения Чонина, на прощальной вечеринке Феликса и намоем... – Я понимаю! – огрызнулся Минхо. Он видит свои обычные карандаши и хватает столько коробок, сколько может сейчас себе позволить. – Просто у меня много дел, понимаешь? Я не... я не часто вижусь с людьми в последнее время. – Да? А как насчет того парня на твоих картинах? – ... какого парня? Сынмин снова усмехается, но уже громче, злее и с ещё большим недоверием. Когда Минхо снова пытается протиснуться мимо него, Сынмин хватает его за плечи, наклоняется ближе и неожиданно напоминает Минхо, почему он ненавидел его с их первой встречи. В другой жизни, думает он, он мог бы считать Сынмина красивым. Может, раньше он так и думал. Может, так было до того, как в его жизни появился Джисон, до того, как Джисон поглотил его и навсегда разрушил все остальное. – Ты же видишься сним, так? – спрашивает Сынмин. Теперь он мягче. Нежно, как будто он подходит к испуганной кошке. – Вы же... встречаетесь? – Мне не нравятся мужчины, – сглатывает Минхо. – Тебе никто не нравится. Чем он отличается от других? – ...он мне тоже не нравится.

˚₊·-͞➳❥

Минхо не помнит, когда начал танцевать, но ему кажется, что он всегда был рожден со страстью новичка и навыками ветерана. Другие дети танцевали, чтобы стать лучше, его брат танцевал для удовольствия, аонтанцевал, чтобыжить. Он дышал с каждым рывком тепла под кожей. Он ел и спал только потому, что это давало ему энергию для сцены. Он танцевал целеустремленно, потому что это и было его целью. Ему пятнадцать, когда он проходит прослушивание в танцевальную команду своей школы и попадает туда. Однако он не нравится остальным, и он не знает, почему они выглядят запуганными. Но это неважно. Его брат очень рад, когда он делится с ним новостями, и говорит что-то о том, что пойдет по его стопам, а Минхо откидывает свои волосы назад. “Ты скоро доберешься туда, Феликс”, – вспоминает он свой шепот.“Мы будем танцевать на сцене вместе”. Ему шестнадцать, когда к ним присоединяется Феликс, когда соотношение женщин и мужчин в этом клубе меняется, и мальчиков становится слишком много, и тогда он берет одну из женских позиций, а хватка его партнера на талии врезается в его память. Ему семнадцать, когда родители замечают, что он стал более женственным и что танцы лишают его мужественности. Ему восемнадцать, когда он решает, что ненавидит то, как выглядит его тело в зеркале. Потому что он больше не может его контролировать. – Творчество трудно контролировать, – сказала его консультант по профориентации, когда Минхо уже третью неделю в том месяце прогуливал танцевальные занятия. – Тебе следует принять любой стиль, который у тебя получится, и тогда это будет намного интереснее. И Минхо помнил, как покачал головой, потому что дело было не встиле. Его тело двигалось не так, как ему хотелось. Если сцена была его холстом, то тело – кистью, которая дрожала в его руках. Краска на его ногах высыхала слишком быстро или не высыхала вовсе. Его руки двигались с жёсткостью старой кисти с застрявшей щетиной, которую нужно выбивать, замачивать и сгибать. Картина, которую он создавал, получилась посредственной, потому что танец, который он исполнял, совсем не соответствовал его замыслу. Консультант по профориентации вздохнула, откинувшись в своем кресле, и достала из стола брошюру другого колледжа. – Знаете, есть разные способы создания искусства. В некоторых вариантах у вас будет больше, эм, контроля, чем в других. Он прочитал брошюру только дома, заперев дверь, чтобы Феликс не смог добраться до него, и заблокировав телефон, чтобы Сынмин и Чонин не могли до него дозвониться. Его глаза пробегают мимо абзацев с описаниями занятий, предметов и возможностей – ведь художественные программы обычно сливались в одно целое, вне зависимости от выбранного направления. Но по-настоящему его привлекали фотографии студентов. Все они выглядели такими...гордыми. Они стояли, благоговейно глядя на свои полотна на стенах галереи, а Минхо ловил мелкие детали, которые не уловил фотограф в колледже. Засохшая краска на ладони художника-абстракциониста. Темные пятна на предплечьях художника, пишущего углем, похожие на синяки. Глаза, в которых застыли утомление, одержимость и то особенное чувство, когда ты рад, что все закончилось, но все равно хочешь ещё. Минхо девятнадцать, когда он вместо танцев стал изучать изобразительное искусство, и с тех пор он уже не тот, что был прежде. – Я тоже когда-то танцевал, – хихикает Джисон, прижимая бутылку вишневого соджу к боку. Вишнёвый соджу – это всегда либо попадание, либо промах, но этот на вкус особенно сладкий. Возможно, это потому, что Минхо пил его с губ Джисона. – У меня даже неплохо получалось, но я постоянно забывал все движения. Минхо напевает себе под нос и легким пламенем свечи рисует изгиб щеки Джисона на своем блокноте. – Как ты стал вице-капитаном танцевальной команды? – Настоящий капитанлюбил меня. Джисон смеётся, как будто ему рассказали самый смешной анекдот, а Минхо тихо фыркает. Джисон никогда раньше не был таким расслабленным, полностью лишённым своей обычной нервозности, тревоги, которая всегда отражалась на его лице, но Минхо всё равно считает это прекрасным. Это одна из тех вещей, о которых он жалеет, работая только в чёрно-белых и серых тонах: он никогда не сможет передать розовый цвет языка Джисона, красные щеки Джисона и губы Джисона, блестящие от алкоголя. Он решил оставить это при себе. Свеча обжигает ему руку, , когда он отвлекается, и он роняет её с резким вздохом. Джисон мгновенно оказывается рядом с ним, не обращая внимания на то, что бутылка расплескалась в его руках, и пламя опасно близко подбирается к его ногам, но пронзительный ветер сразу же гасит его. Минхо всё ещё смотрит на свечу, даже когда Джисон хватает его за руку, чтобы осмотреть ожог, даже когда его собственные руки влажные, липкие и теплые. – Не трогай ничего, – отстраненно бормочет Минхо, когда Джисон дует на обожженные пальцы Минхо. – Ты что-нибудь подожжешь. – Это так не работает, малыш, – смеётся Джисон. Малыш.Малыш. Он дует на пальцы Минхо, как будто ничего не заметил, но Минхозаметил. Будто алкоголь из его рук вспыхнул вместе с пламенем сожжённых вокруг них рисунков, потому что Минхо внезапно стало тепло, тепло,тепло. Его кожа горела от желания и чего-то ещё. Чего-то более пьянящего, головокружительного, ошеломляющего до предела. Он не сделал и глотка вишневого соджу, а уже чувствовал себя пьяным от него. Когда Джисон поднимает глаза, Минхо целует его.

˚₊·-͞➳❥

Его место на художественной выставке – гигантская стена в центре зала, спрятанная в конце коридора, из-за чего со входа виден только её угол. Её окружают керамические скульптуры на пьедесталах и ряды картин по обе стороны комнаты, но Минхо не смотрит на них. Ничто из этого не может сравниться с этим, сним, с величайшим шедевром, который он когда-либо создавал. Даже сейчас, спустя несколько недель после того, как он закончил её, аромат гари не исчезает. Минхо протягивает руку, проводя кончиками пальцев по подрумяненной бумаге и остаткам сажи, и вдыхает этот аромат, словно свежий воздух в середине весны, а не застоявшийся воздух его комнаты. Ему не стоит трогать свои работы, не стоит портить их беспокойными пальцами, даже если это его собственные, но он уже скучает по тому, как они натянулись под его руками, предплечьями и локтями. Позади него кто-то прочищает горло, и Минхо, не оборачиваясь, уже знает, кто это. – Простите, профессор, – говорит он, засовывая руки в карманы. – Я никогда не был полностью удовлетворен, понимаете? – Хотя это может быть и так, Ли Минхо-щи, но полагаю, гостям всё же будет приятно, если вы действительно выставите свою работу, – хмыкает его профессор. – Их ведь сейчас здесь нет, так? Он пожимает плечами, бросая взгляд в сторону входа, где уже собралась шумная толпа, и сердце Минхо вдруг начинает бешено колотиться в груди. Он не замечает смешка профессора, не обращает внимания на похлопывания по спине и шепот пожелавший удачи на ухо, потому что в голове у него продолжает звенеть от одной мысли: все увидятего всего. Часть его внезапно пожалела о том, что отправила приглашения своим друзьям и друзьям Джисона, но другая часть его души хотела, чтобы они это увидели. Он знает, что они ещё не видели, знает, что те немногие работы, которые он всё же показывал, лишь поверхностно касались того, что он действительно хотел сказать. Но его беспокойство было не напрасным. Он не знает, как его друзья отреагируют, не знает, что почувствует его семья, не знает, как отреагирует Джи… – О господи. Минхо подпрыгивает, крутит головой по сторонам, и его глаза расширяются, когда он видит Джисона, застывшего на месте в центре галереи. Он одет в простую белую рубашку на пуговицах, заправленную в черные брюки, пытаясь выглядеть прилично, но его рукава натянуты на кисти, а воротник выглядит потрепанным, словно он застегивал и расстегивал его миллион раз. Его пальцы, которые Минхо так привык видеть судорожно сжатыми, безвольно висят вдоль тела. У Джисона широко открытые глаза, ещё более широко раскрытый рот и зрачки, наполненные искрами, и Минхо почти жалеет, что не запечатлел именно этот образ. – Это... – шепчет он. Он делает неуверенный шаг вперёд, не отводя глаз от стены, и Минхо спешит чтобы поймать его. – Это... это я. – Это ты, – подтверждает Минхо и снова поворачивается, чтобы посмотреть на свою работу, как будто он не смотрел на нее уже несколько месяцев. Тридцать шесть листов бумаги висят на стене, все покрыты ожогами и следами сажи. Сами по себе они кажется неразличимыми, беспорядком черного на ослепительно белом фоне. Минхо вспоминает недоумение, с которым его одноклассники наблюдали за его экспериментами с огнём. Даже Джисон не знал, что он задумал, не знал, что творится у Минхо в голове, но сделав шаг назад и взглянув на квадрат шесть на шесть, который Минхо расположил на стене, он думает, что теперь начинает понимать. На рисунке изображен парень, окруженный шарфами и одеялами, которые обвиваются вокруг его фигуры и развеваются на ветру. Его тело повернуто к зрителю, он практически обнажен, если бы не стратегически расположенные ткани вокруг него, но это не то, что притягивает взгляд. Это не напряжённая жесткость его плеч или натяжение вытянутых рук, цепляющихся за землю. Это егоглаза. Джисон смотрит на него широко раскрытыми глазами, невинными и напуганными, но внутри его тёмных зрачков горит огонь. Это лишь еле уловимый след страсти, которую он держал в себе, но никогда не делился, слишком опасной, чтобы оставаться с ней одному, и слишком опасной, чтобы выпустить на свободу. Поэтому он прячет её в своём сердце, голове и теле, которое дрожит, сгорая изнутри. Слёзы в его глазах гаснут вслед за пламенем, которое он разжигает, оставляя за собой лёгкий дымок. Именно в это влюбился Минхо. (Джисон – воплощение тревоги. Джисон – жалкий, отчаянный, клубок нервов – впрочем, как и Минхо.) Он прислоняется к стене, скрестив руки и откинув голову назад, и именно там его находят друзья. Они не упоминают о его исчезновении, и Минхо благодарен им за это. Он кивает, когда Сынмин упоминает о новом друге по имени Хёнджин, дает пять, когда Чонин рассказывает о стажировке в детском центре рядом с городом, и улыбается, когда Феликс нервно сообщает, что его приняли на танцевальное шоу. И Минхо вдруг осознаёт, как сильно он их соскучился. Тем не менее, Сынмин фыркнул. – Я думал, он тебе не нравится. – Не нравится, – вздыхает Минхо. Он смотрит на стену, где Джисон оживлённо болтает со своими друзьями о выжженных рисунках, и думает, что позже обязательно познакомит их друг с другом – ...Я люблю его. Однако сейчас он хочет оставить Джисона только для себя.