Dead To Me

•◌•◌•◌•◌•◌•◌•◌•★•◌•◌•◌•◌•◌•◌•◌• Зима — это невероятное, фантастическое, волшебное время года, которое зачаровывает своей красотой и дарит множество незабываемых впечатлений. Снег, укрывающий землю белым покрывалом, морозный воздух, искрящийся на солнце, и зимние забавы – всё это создает атмосферу чего-то необычайного и завораживающего — атмосферу сказки и чудес. Зима — это время, когда природа погружается в глубокий сон. Деревья стоят голые, а земля покрыта толстым слоем снега. Однако под этой снежной пеленой скрывается множество тайн и чудес. Снежинки, падающие на лица прохожих, похожи на маленькие алмазы, которые переливаются на солнце всеми цветами радуги. Зимние забавы — это неотъемлемая часть этого времени года. Катание на коньках и санках дарит море позитивных эмоций и незабываемых впечатлений. Зима — это время, когда можно отдохнуть от городской суеты и насладиться красотой природы. Это время чудес и волшебства, которое дарит нам незабываемые впечатления. Зима — это также время праздников. Новый год и Рождество — это самые волшебные праздники в году. В эти дни семьи собираются вместе, чтобы разделить радость и душевное тепло. Но не здесь. Тяжесть первой зимы в блокаду Ленинграда стала словно настоящим стихийным бедствием, которое никто не мог ни предсказать, ни подготовиться ни физически, ни морально. Каждое утро приносило с собой ледяной ветер и завывание, проникшие в самые укромные углы разрушающихся домов. Печи топились чем попало – остатками почти уничтоженной бомбёжкой мебели, старыми книгами, сломанными дверями и какими-то оставшимися досками, предназначенные для строительной промышленности. Но огонь едва успевал слегка развеять мороз, как снова становилось невыносимо холодно. Люди кутались в прежние осенние пальто, пришитые друг к другу ватниками и платками, но это был лишь прыжок отчаянного в ледяную воду. Мерзкий, разъедающий изнутри организм холод пробирался до самых костей, создавал ощущение ужасного жжения и дичайшей боли. Без света, без тепла и почти без еды – горожане каждый день встречали со стоицизмом, надеждой и верой в выживание. Эта зима была особенно неумолимой: температура падала до невероятных минусов, мороз трещал, как ярость немыслимой силы, а снег забивал улицы, превращая их в безжизненные туннели. Те, у кого ещё была какая-то возможность ходить и передвигаться в целом, медленно пробирались по обледенелым тротуарам в попытке найти воду, хлеб или отыскать хотя бы какие-то намёки о существовании сего подобно. При каждом шаге из-под ног раздавался скрежет льда, и каждый такой звук казался вечным напоминанием о собственном бессилии перед лицом природы и войны. Перед лицами самых настоящих извергов и иродов, которые и без малейшей капли сострадания безжалостно уничтожали город, в котором находились тысячи живых существ, тысячи важных исторических зданий. А как правило жизнь, люди, история — это то, на чём держится любой населённый пункт, то, чем он живёт и дышит. В квартирах, заледеневших словно катакомбы, люди молча сидели у окон, зрев в зловещие сумерки зимнего дня. Город покрылся толстым слоем инея, льда и снега, скрывшим все его окраски и очертания, оставив лишь призрачные силуэты зданий и улиц. Вместо звуков города появились только стоны измученных людей и пронзительный вой ветра. Каждая минута непременно тянулась медленно, как тяжелый груз на спине выживающего. В этой страшной тишине каждый треск и шорох казался гранью между жизнью и смертью. Военные и гражданские одинаково страдали от этого всепоглощающего холода, что не разбирает ни жалоб, ни слез, ни криков боли, неимоверной ярости и отчаяния. Письма и передачи с окружающего мира становились бесценными сокровищами, которые приносили надежду и уверенность, словно свет в темном туннеле, осознание, что они не одни. Каждое сообщение с фронта или из родного дома было каплей тепла, которая могла растопить ледяное отчаяние. Самое тяжелое было видеть, как друзья и родные становятся тенью самих себя. Лица превращались в безжизненные маски, а худые тела – в скелеты с натянутой кожей. Однако сердце Ленинграда продолжало биться, несмотря на все удары судьбы. В этом ледяном аду существовала жажда жизни, сплоченность и вера, что даже после самой длинной зимы приходит весна. *** 31.12.1942 В заледенелой, старой пыльной комнатушке в такой же небольшой и полу-мёртвой квартире одного из трёхэтажного жилого здания, что едва было не уничтожено огнём, ужасающими, сильными зимними метелями и самым опасным и страшным военным сооружением человека стояла гробовая тишина. Лишь едва уловимое тиканье состарившихся, кварцевых настенных часов, прерывистое хриплое дыхание и медленное биение сердца в ослабленной грудной клетке подавали признаки жизни этого жуткого, уже давно неуютного и тёмного холодного места. За маленьким деревянным рабочим столом, над очередным листом оборванной грязной бумаги склонился высокий, худой темноволосый юноша на вид лет двадцати пяти. В глазах серебристого оттенка, что ранее сверкали как ослепительный блеск чарующего зимнего пейзажа, потускнели, поникли, потеряли былые краски и свет той самой радости, счастья и благодарности, приобрели оттенок пасмурного серого, отражающего бесконечные дожди и небо в злорадную непогоду. А ведь не зря говорят, что глаза — зеркало души. Измученная от изнеможения, бесконечных страданий и ужасного предательства душа, доживающая свои последние дни в не менее измученной квартире. Романов Невский, собравшись со всеми оставшимися силами, потянулся к перу и чернильнице, приблизив их к тому самому листу. Неожиданно на лице появились слёзы, медленно скатывающиеся по бледному, испачканному из-за длительного отсутствия ежедневного умывания, лицу. Слёзы злости, обиды, отчаяния и разочарования. Слёзы истекающих надежды и веры, что рано или поздно всё это закончится, всё наладится, всё вернётся к тому, что было раньше, что всё будет снова хорошо. А ведь не всё хорошее вечно… Костя, Вэйно.. Миша… You’re dead to me! А был ли он добр к нему с самого начала? Проявлял ли он хоть каплю уважения, любви и понимания? А делал ли он хоть что-то и когда-то с чистой искренностью и заботой? А всегда ли он говорил правду ему? Всегда ли выполнял то, что он просит его? А всегда ли он выполнял важные срочные приказы? Всегда ли он слушал кого-то? Всегда ли он обращался с ним ласково? Всегда ли, нет, по-настоящему ли он любил его?.. You’re obsessed, just let me go. Эти обкусанные, содранные бледные губы, из уст которых выходили лишь речи, обжигающие с ног до головы. Это не те мягкие, красные аккуратные губы, которые страстно, но одновременно очень нежно и чутко целовали такую же нежную, гладкую, белоснежную молодую кожу без единого назойливого прыща и тёмной неаккуратной родинки. Не те уста, из которых звонко и трепетно лились слова любви, благодарности и признательности. Эти взъерошенные, короткие и неопрятные соломенные волосы, которые небрежно и быстро расчесаны первым попавшимся под руку старым гребнем. Совсем не те аккуратные, гладкие, длинные до плеч светлые пряди, к которым что до, что после мытья было очень приятно прикасаться. А эти красные, кроваво-алые глаза, полные безумства, выражающие лишь хладнокровие и гнев.. Это вовсе не те чистые, нежные небесно-голубые очи, которые смотрели на того молодого искреннего Петрограда Питера с нескончаемой любовью и лаской. Этот Миша.. Нет, это был вовсе не его Миша. Это был Михаил Московский, одержимый неимоверной Советской властью. You’re dead to me! Для него он уже никогда не будет прежним. Он уже не его Миша. Не его гордый, властный, отчасти самовлюблённый и самоуверенный, но такой умелый быть по-настоящему добрым, искренним и нежным, Миша. Не его нынче любимый кумир, учитель и объект для подражания, Михаил Юрьевич. I’m not somebody you know. Это уже не его Миша, а он — не его Саша Романов. Теперь уже это взрослый, хладнокровный, но такой измученный и изголодавший Александр Невский. Теперь уже они никогда не будут вместе. Санкт-Петербург Ленинград уже был в этом уверен. Теперь уже Александр не думал, а знал и понимал судьбу обоих олицетворений, которые всего несколько десятилетий назад были неразлучны и так милы друг с другом… You’re dead to me! Хватит, хватит уже извинений и попыток вернуть всё так, как было. Хватит таить в себе бесконечные надежды. Он не пришёл и уже не вернётся. Он не спас его. Он не позаботился о нём. Could you just leave me alone? Может, уже пора перестать всё это делать? Когда же он уже просто отстанет от него? Просто оставит его в покое? Просто-напросто оставит его одного? Нет, нет, только не одного.. Только не одного… You’re dead to me… Это было бы самым ужасным решением. Нет, он всё-ещё Миша, его Миша. И всегда им будет. В каком бы состоянии и под чьим бы контролем и властью он не находился. *** Рука внезапно дёрнулась, выронив уже обмокшее в загустевших чернилах писчее перо. Бумага моментально окрасилась в чёрный цвет, оставив лишь одно единственное местечко на краю листа. Что-то влажное, неприятно покалывающее глаз, быстро скатилось по щеке, заставив брюнета резко моргнуть. Со всей силой прикусив нижнюю губу, Александр подавил вопль отчаяния и нарастающей ненависти. Крепко сжав перо, Невский крайне медленно, со всей осторожностью поднёс его к тому самому свободному месту на влажном чернильном листе, начав выводить на нём своим мелким, красивым аккуратным почерком с прекрасными длинными завитушками на конце каждой заглавной буквы. «И это твой подарок на “счастливый Новый Год”, Московский?!» Всё же не сдержав себя, мужчина тихо всхлипнул, схватившись руками за голову. Затуманенными слезящимися глазами Невский снова взял в руку перо, написав чуть ниже: «Миша, как же я устал…»