Долбанная Монтана

Кейтлин заводит мотор, постепенно набирая скорости, выезжая прочь с ранчо, едва ли кинув последний взгляд на Осаму, который стоит на крыльце, как в воду опущенный, а ей не то, чтобы смешно — скорее неловко, потому что есть навязчивое ощущение того, что адвокат сейчас вообще возьмет и разревется, как маленький, настолько грустный и печальный, когда глядит вслед уезжающей машине. Его искренне жаль, но, будем честны, что это тот случай, когда Дазай уперся в тот барьер, где ему совсем не собираются уступать. Наверное, что в гениальной голове разорвались тотчас все шаблоны, ведь Осаму привык, что ему всегда говорят «да» на все, чего бы он только не пожелал, а тут впервые такое твердое и настойчивое «нет», что вырывается из графика обыденности и будничности их отношений. Женщина болтает всякую чушь, чтобы забить этим бессмысленным разговором пространством, не думать лишнего, ведь, если начнешь концентрироваться слишком сильно — не сулит ничего хорошего, потому что голова, лично у нее, довольно свежая, и она, будучи с ясным умом, много чего понимает. В отличии от того же Накахары, который из-за своих таблеток больше потерян, чем нет, поэтому не может распутать клубок из хаотичных мыслей и сомнений. И то, что Кейт все понимает — ситуацию лучше не делает, знаете ли. Можно было бы сказать, что это вообще не ее дело, но она слишком упертая, наверное, поэтому не вмешаться просто не может, особенно, когда они выезжают уже на трассу в Хелену, а губернатор поджигает сигарету, наконец роняя свое задумчивое, которое вообще не в тему их нынешнего разговора, но видимо морочит ему сейчас голову, что он и не в силах сдержаться: — Никак не могу понять, почему он так ревнует, — делает затяжку, блуждая каким-то пространственным взглядом, наблюдая за тем, как снежинки прилипают к лобовому окну, а дворники их спешно стряхивают, очищая обзор. — Согласен, что вчерашняя ситуация спорная, но я же был уверен в том, что все время был с ним. Мне эти таблетки так мозги пудрят, — тяжело вздыхает, потирая переносицу и продолжая размеренно курить. — Сколько выпил сегодня утром? — вдруг вопрошает Кейт, когда переводит на него взгляд, подмечая, что он выглядит более посвежевшим, но все равно критическая усталость дает о себя знать. — Решил остановиться на трех. С таким количеством у меня есть провалы в памяти, но хотя бы полностью из реальности не выпадаю, — пожимает плечами, отмахиваясь. Она как-то чрезмерно недовольно цокает, барабанит пальцами по рулю, пока они стоят на светофоре, ожидая сигнала, когда можно будет ехать, и будто бы обмозговывает хочет ли она ответить на первую часть риторического вопроса, который вырвался из Накахары. С таблетками все ясно — ей не о чем переживать, Чуя быстро понял, что переборщил и нынче делает все правильно, когда возвращается к приемлемой дозе, которую постепенно все равно нужно будет понизить, дабы полностью избавиться от провалов памяти и восстановить нормальный ход течения и времени, и воспоминаний, и сознания. Что же насчет ревности Осаму… Раскрывать чужие секреты просто вот так — некрасиво, но случай тут, скажем так, из ряда вон выходящий. Она будет достаточно осторожна, намекая, потому что ситуация может взять слишком опасный курс. Такого она Чуе совсем не желает. Но, к сожалению, знает, что Дазай на многое способен, если в чем-то упрямо убежден. А сейчас в своей ревности адвокат не видит границ. И, вероятно, у этого есть повод. Только дело совсем не в самом губернаторе, знаете ли. — Насчет Осаму, — тянет наконец, после того, как взяла нешуточную паузу на более длительное осмысление. — Я не психотерапевт, а психолог, но моих познаний хватает, чтобы предположить, что у него есть параноидальное расстройство, — щурит глаза, наблюдая за тем, как цвет наконец сменяется, а машина срывается с места тотчас. — Всех нас порой донимают тревожные мысли, Кейт, в этом нет ничего такого. Будто бы я тревогами не душусь на постоянной основе, — тушит бычок, выкидывая тот в чуть приоткрытое окно. Люди — не роботы, поэтому совершенно нормально, когда есть спектр разнообразных эмоций, пускай они и не всегда позитивные, ведь правда в том, что жизнь не делится сугубо на черное или белое — это коктейль, который смешивается в серый. Точно так же и со всеми чувствами, которые тебя могут переполнять, ведь с одной стороны существует радость, а с кардинально другой — грусть. Они порой перебивают друг друга, работают в совокупности, создают что-то свое — неприкосновенное, новое, неведомое. Проблема в том, если ты ничего не чувствуешь, знаете ли. Тревоги — часть жизнь любого человека, тут не добавить, не отнять. Их ощущать порой даже бывает полезно. Делают тебя по-настоящему человечным. Как и говорил Кант, что пока существует разум — существует и осмысление, а это категории, которыми можно оценивать лишь человека. Если люди понимают свои переживания, и готовы по-здоровому рефлексировать над ними — они люди, а не просто оболочки, которые созданы, дабы заполнить окружающий мир. — Это не похоже на навязчивые мысли, которые беспокоят обычных людей. Его ревность, скорее всего, действительно параноидальная, спровоцирована тем, что он и сам был тем, кто изменяет, — выпускает воздух сквозь зубы, краем глаза замечая, как полностью завладела чужим вниманием. — В топку к его прошлому негативному опыту, где инициатором неверности был он, тут еще и задействован факт того, что у него есть пунктик на том, что он привык быть во всем лучшим. Ему всегда все давалось легко, но он ничего не чувствовал, а сейчас… Сейчас, я думаю, его съедает, что существует конкуренция, но в этот раз он объективно не лучший, — резко сворачивает на повороте, заставляя губернатора схватиться за бардачок, ведь он едва ли не стукнется об панель, с размаху. — Извини, — спешно, потому что скорости она не сбавляет, обгоняя тачки, которые мешаются на пути. — И что я должен сделать? Со своей стороны, — хмурит брови, новая сигарета тлеет в пальцах, а пепел падает на брюки, он его смахнет, оставляя некрасивый серый росчерк на темной ткани. — Да ничего, Чу, в этом тоже есть проблема, — поджимает губы. — Убедить параноика в том, что паниковать не о чем — гиблое дело, — отрывается от дороги, дабы взглянуть на Накахару, который похоже плотно засел в своих мыслях. — Ты упускаешь момент о его чувствах, или мне это показалось? — вдруг цепляется, потому что она так-то проговорилась, сама того не желая. Или все же специально? — За последние месяца он мне столько раз сказал «люблю», но ни в одно из них я не верю, — не будь в нем антидепрессантов, наверное, снова бы чувствовал раздражение, когда озвучивает подобное вслух. — Я сомневаюсь в том, где правда, а где ложь, потому что когда я спрашивал честно и желал услышать настоящий ответ, то мне хватило его твердого «нет». Это не такая уж и беда, если убрать из внимания то, что я вышел кошмарно удобный чувак, которым можно пользоваться так, как захочется. Но, погляди-ка, не во всем подряд получается. Сегодняшний ультиматум — верх наглости, — тяжело вздыхает, все еще прокручивая на подкорке то, как Осаму попытался поставить даже священную преданность под вопрос. Женщина только глаза может закатить, потому что в противовес и сказать нечего, ведь Чуя прав, как ни крути. Не то, чтобы Кейтлин собирается заступаться за Осаму, выгораживая его, или же как-то оправдывать поведение, но Накахара имеет право знать истинную правду, разве нет? Разве он не заслужил на это, несмотря на то, как их отношениях вместо того, чтобы улучшаться, независимо от того, что Чуя пытается сделать — наоборот становятся все хуже и хуже. Откуда у губернатора столько этого неиссякаемого терпения. Кейт только лишь и удивляться способна. — Думаю, что тогда он соврал из вредности, — она не просто так думает, а знает, потому что воспитательную беседу с Дазаем уже проводила и рекомендовала молиться всем богам, чтобы его простили в очередной раз. Осаму-то простили, только он не успокоился и снова наворотил дел. Как результат… Имеем то, что имеем, блять. — Давай вываливайся. Приехали, — глушит мотор, когда они остановятся прямо возле жилого комплекса, где находится квартира Лейлы. — Я обдумаю это, — отстегивает ремень. — Но так тоже нельзя. Такими словами не разбрасываются, сама понимаешь, — замечает с явным нажимом, женщина не может не согласиться. Снова он чертовски прав. — Ты не идешь? — удивляется, когда дергает за ручку, чтобы выйти из машины. — Я тебе не нянька, Чу, — заливисто посмеивается. — Согласилась поехать только, чтобы спасти тебя от очередного скандала на почве ревности, — хмыкает. — Ты лучшая! — преклоняется, чтобы звонко чмокнуть в щеку, а Кейтлин широко улыбается. — Повторяешься, дорогуша, — театрально машет пальчиком. Губернатор хлопает дверьми, на прощание отсалютовав женщине, а после входит в комплекс, здороваясь с консьержем, который кидает двузначные взгляды — он его запомнил, ведь два раза уже тут был, и каждый из разов все интереснее и интереснее, потому что консьерж уверен, что это новый парень Лейлы, что очень странно, ведь он знает одну маленькую тайну, которая искала женщину пару дней назад. Как занимательно! Их веселый чат с друзьями пополняется изысканными сплетнями, потому что вчера ночью произошло из ряда вон выходящее — рыжий уехал с разъяренный длинноногим парнем, который кидал недобрые искры из глаз. Лучше любых высокорейтинговых сериалов, право. Разговор у Чуи с Лейлой выйдет немного странный — женщина встретит его откровенно пьяная, хотя время едва ли двигается к обеду, но так-то сегодня воскресенье, поэтому упустим такую деталь, а еще, в дополнение к нетрезвости, она будет в домашней одежде, зареванная и ужасно помятая. То, как Лейла стушевалась, когда открыла двери — надо было видеть, потому что спешно поправляла растрепавшиеся волосы, размазывала потекшую тушь, пыталась незаметно стереть очень видимое пятно от вина на шелковом халате, который, на самом деле, вряд ли уже что-то спасет, знаете ли. Накахаре даже как-то неудобно, потому что и гадать не нужно, что ситуация вчерашнего вечера Лейлу явно выбила из колеи. Небось Осаму ей такой вагон гадостей наговорил, он же может, когда свой яд не контролирует. Чуя вздохнет, проходя вглубь, откажется от предложенных напитков, сетуя на таблетки, а женщина будет тысячекратно извиняться, что вообще об этом спросила. Извиняться ей не за что, потому что прощение просить должен Накахара, что он и делает, объясняя ситуацию и даже оговаривая этот дурной ультиматум, который посмел предложить Осаму. Убеждает, чтобы не беспокоилась, ведь не в характере Чуи предавать свою семью, а Лейла нынче часть семьи, и этот факт остается неизменным. — Да и за все те грубости, насильное удерживание, и все «нет», которые игнорировались, тоже прошу прощения, потому что привык, что у Осаму это извечная часть игры, — поджимает губы, рассматривая то, как Лейла от нервов машет ногой, а пушистый тапок слетает куда-то в сторону, со звонким хлопком приземляясь на пол. — И вообще за весь концерт. Это наши с ним проблемы, мне жаль, что ты оказалась так сильно втянута, — вздыхает, потому сил уже нет никаких, таблетки его опять в сон клонят, да что ж такое. — Я только лишь удивлена, что ты пришел извиняться, а он тебя отпустил, — скрывает усмешку за очередным глотком вина. — У него не было выбора, после того, что он учудил, — пожимает плечами. Осаму переборщил, ставя такие условия, и ползания на коленях с мольбами не изменят того, что он посягнул на неприкасаемые истины, которые губернатор гордо несет на протяжении всей своей жизни и отказываться от них никак не собирается. Все, что угодно из списка принципов поменять оказалось довольно легко, но продать верность — чревато вполне логичным вопросом о том, что этой верности изначально и не было. Вот в чем сама суть. Преданность — она во всем. Та самая категория, которая становится близким спутником, который срастается с тобою, а вы больше не просто какие-то закадычные друзья, что путешествуют друг с другом — вы одно целое. И когда совсем не во что верить — можно верить лишь в верность. — Впрочем, я в порядке, можешь не переживать слишком сильно, тебе и так забот хватает, — улыбается тепло. — Мне бы даже понравилось, будь ситуация иной, — посмеивается, явно от чего-то развеселившись. — Между нами точно все будет в норме? — он встает с насиженного места, чтобы присесть на корточки возле женщины, заглядывая в глаза, лишнего себе не позволят, хотя бы мог по привычке легонько дотронуться и успокаивающее погладить. — Точно, — кивает, игнорируя табун мурашек, который тотчас расползается по телу. — Хорошо, что я без цветов и прочей херни, или нет? Просто подумал, что букет, мол, извини, что чуть не изнасиловал, думая, что ты мой парень, который обожает играть в жертву насилия, — закатывает глаза, представляя, как бы это было по-дурацки, хотя то, что скажет ему сейчас женщина неимоверно важно, поэтому ожидает, внимательно ее разглядывая, дабы заметить все мелкие изменения эмоций на чужом лице. — Это не было бы изнасилование, Чуя, — и ей все равно, как это прозвучит, потому что она не может не сказать. — Изнасилование — это когда одна из сторон не хочет сексуального контакта. В прошлый вечер хотели обе. Только одна из них видела другого человека, — грустная улыбка. — Но цветы действительно лишние были бы, — посмеивается. — Жаль, что у тебя уже есть машина. Так бы тачка в честь: «Прости, что случайно чуть не трахнул», была бы намного круче, — шутит, замечая, как Лейла прыскает и давится вином, разливая то на себя еще больше. — Даже боюсь представить, как бы позеленел Осаму, — откашливается, вытирая остатки алкоголя с губ. — Он меня как-то переехать на тачке пытался, — вдруг вспоминает, аж содрогаясь от этого, потому что побегал он тогда славно. — И причина тому — ревность? — тут и гадать не нужно, что у адвоката на подобное есть какой-то странный пунктик. Лейла не знает Дазая достаточно хорошо, чтобы судить, ведь нужно брать во внимание полную картину, но здесь можно лишь на одних догадках выехать и понять, что у Осаму есть какие-то нерешенные проблемы в голове, которые откровенно ему мешают, будем честны, что не только ему одному, учитывая то, как мучается от всего этого еще и Накахара. Но это, снова таки, не ее собачье дело. Больше она своего носа всовывать не собирается — хватило. А то, что у нее чувства к Чуе — поправимо. Время, алкоголь, симпатичные парни в барах, немного шмали для переключения мыслей, дабы голову очистить — через полгодика закончится. Ясно, как белый день, что Накахара не бросит затею бороться за эти объективно деструктивные отношения с Осаму, меняя их в лучшую сторону, пытаясь все исправить и постоянно перепрыгивая через себя, ради чужого комфорта. Любовь — страшная штука. Женщина уйдет переодеться во что-то приличное, а главное — чистое, предложив прогуляться с губернатором до его машины, потому что Накахара нынче свободен на пару часов, ведь Осаму написал ему, что задерживается в Биллингсе, но будет на ужин, так что у Чуи вагон лишнего времени, а Лейле тоже делать нечего, кроме того, как упиваться вином, мешая его с виски. На том они и порешат, когда выйдут на улицу, наблюдая за тем, как снегопад не прекращается, заметая белоснежными хлопьями все дороги, а снег под ботинками скрипит так приятно и успокаивающее, что они даже немного изменят маршрут — выйдут в парк, тот самый, где и встретились вчера вечером. От чего бы и нет? Погода чудесная, Лейла сюрпает глинтвейн, рассказывает забавное судебное дело из ее практики, периодически прячет нос под кромку шарфа, у нее раскраснелись щеки от мороза, а перчатки она забыла дома, поэтому греет ладони об горячий напиток, сдувает лезущие ей в лицо волосы, заливисто смеется, когда Накахара застревает возле озера — пытается вспомнить, залезал ли он туда вчера, или все-таки рубашка была влажная от чего-то другого. Губернатору нынче думается, что приятно просто вот так вырваться от всего этого хотя бы на парочку часов. Побочки от антидепрессантов, нескончаемая работа, ебущий на постой мозги Осаму, который только что-то требует, тревожные мысли, где он вечно чувствует вину, а таблетки не всегда справляются с этим объемом, потому и приходилось так нещадно повышать дозу — все это падет тотчас, он сейчас топает по снегу, слушает болтовню Лейлы, размеренно курит, и даже улыбка непроизвольно поселяется на его лице, совсем не та, которая вымученная, а настоящая и искренняя. А потом они вообще расхохочутся, как дикие, потому что Лейла поскользнется, едва ли не свалится на задницу, разливая на себя глинтвейн, опять портя белую вещь вином, но ее в последний момент спасает губернатор, который ловит за локоть, тянет на себя, насильно ставя на ноги, а женщина только лишь хлопает глазами, начиная заливисто смеяться, потому что ситуация просто ужас, какая неловкая, но ей так смешно от этого все, что и сам Накахара заражается, вытирая слезинки в уголках глаз. Начинает смеркаться, зажигаются первые фонари, гирлянды пестрят яркими красками, праздничные украшения наперебой мигают, из магазинчиков играют новогодние песенки, которые крутятся на повторе, даря прекрасное настроение, потому что в воздухе витает тот самый желанный флер праздника, который просто не может не радовать, — а кто, извольте спросить, не любит Рождество? Они же наконец заворачивают к машине губернатора, которая все это время преданно ждала того на парковке, а ключи валялись в салоне всю ночь, и большую часть этого дня тачка была незаперта, но «Бассет и Хаунд» находятся в самом центральном районе, где никого не интересует проверять чужую машину — камеры распиханы на каждом уголочке. Накахара предлагает Лейле подвезти ее до дома, потому что и гадать не нужно, что глинтвейна недостаточно, чтобы в такой мороз согреться, хоть женщина и любительница прохладной температуры — ее красный нос и розовые щеки говорят о том, что нужно уже утепляться и прятаться в местечко, где будет погорячее. Провожая Лейлу до дверей, в холл жилого комплекса, где живет женщина, губернатор ловит себя на мысли, что эта половина дня была лучшим, что с ним случалось за последние месяца с момента потери Лео. Все невзгоды будто бы аннулировали, стерли, вымели веником — да называйте, как хотите. Ему это было нужно, наверное. Он еще в моменты разговоров за вином заметил, что компания Лейлы приятная и расслабляет, поэтому даже не удивляется сегодняшнему наблюдению. Вероятно, это было очевидно, что ему стоит чаще переключаться на что-то позитивное. Невозможно быть терпеливым и достаточно удобным, если все время вымучен и выжат, как половая тряпка, который протирали все полы еще с девяностых. — Спасиба за вечер, это было очень приятно, — поджигает сигарету, когда Лейла стоит уже на ступеньках, оборачивается, наклоняет голову набок, пряча руки в карманы пальто. — Мне тоже. И за извинения спасибо большое, ты не был должен, но все равно сделал, — улыбается искренне и счастливо. — Если тебе немного отпустят поводок, то я совсем не против, если мы будем… Правда, закончить женщина не успевает, потому что откуда-то справа слышится истошный и очень громкий крик, который перебивает, а в ее глазах загораются совсем недобрые искры, потому что этот голос она узнает из тысячи. Он ей слишком ненавистен. — Лейла! — к ним приближается какой-то разъяренный мужик, который выдувает воздух из ноздрей, желваки сцеплены, а морда пунцовеет, неясно от холода ли вообще. — Какого хуя? — шипит он, когда равняется, вторгаясь в их пространство и кипя от злости. Губернатор лишь приподнимает брови, продолжая курить, Лейла же недовольно цокает, спускаясь со ступенек, чтобы подойти вплотную к мужчине и язвительно протянуть, явно насмехаясь: — Блокировки везде тебе было недостаточно, Карл? — шипит, смотрит с нескрываемым отвращением. — Как ты вообще нашел то, где я теперь живу? — Да тебя ебать не должно! — губернатор аж дымом поперхнулся. — Ты совсем ахуела не отвечать на мои звонки? Я же пытался извиниться! — Надо было раньше думать. Как-то ты несильно переживал за меня и наши отношения, когда пихал свой член в уборщицу, — отмахивается. — Проваливай. — Ты не поняла? Я хочу все вернуть. Ты мне нужна, — хватает за руку, не давая ей уйти, ведь она уже собралась закончить этот мерзкий разговор и забыть его тотчас, откупорив новую бутылочки винца. Вот же урод, испортил ей такое прекрасное настроение! Накахара как-то тяжело вздыхает, наблюдая за всем этим, смахивает пепел, делает последнюю затяжку, а после тушит бычок носком ботинка, окурок моментально будет погребен под не перестающим падать снегом. Губернатор поправляет перчатки, натягивая их вплотную, а после спокойно спрашивает, обращаясь к женщине: — Лейла, можно? — та непонимающее хлопает глазами, лишь замедленно кивая, совсем не ловя ниточку того, что он собирается сделать, а потом… А потом будет такой хруст, будто бы кто-то наступил на сухую ветку, разламывая ту напополам, но это была вовсе не ветка, дамы и господа, — это был нос Карла, за который мужчина тотчас хватается, прикрывая ладонями, потому что оттуда льется кроваво-красная юшка, которая пятнает не только его лицо, но и заливает одежду, стекая по лицу струйками. Карл закашливается, потому что кровь попадает ему в рот, а на языке чувствуется неприятный металлический привкус, который слишком горький и отвратительный, откровенно дерет горло. Мужика немного ведет, поэтому он оступается на пару шагов, пытаясь сохранить равновесие, а после лишь обалдело пялится на губернатора, который, как ни в чем не бывало, достает очередную сигарету из пачки, подкуривая, лениво вытаскивает мобильник из кармана, чтобы глянуть на время — нужно не потеряться, его же ждет еще ужин с Осаму, который, видимо, пытается извиниться нормальными и человеческими способами, а упустить такую благодать — себе дороже. Чуя даже и бровью не поведет, когда мужик наконец-то вылезает из своего оцепенения, продолжая кричать, только теперь не на Лейлу, которая так и замерла, завороженно наблюдая за тем, как снег окропится свежей кровью, одурманено облизываясь, переводя какой-то затуманенный взгляд на то, как Накахара закатывает глаза, ведь кричат нынче на него. — Ты чего себя позволяешь? — он булькает, потому что рот переполнен кровью. — Я сейчас полицию вызову. — А давай, — хмыкает губернатор, когда изо рта выплывает табачный дым. — Я тебе даже задачу упрощу, — он набирает нужный номер, держа телефон под ухом, поддерживая его плечом, когда ожидает гудки и ковыряет снег ботинком. — Эд, занят? Вызови патруль в Хелену, жилой комплекс Лейлы, ага. Буйное поведение, шантаж, преследование и угрозы. Пускай Кит начинает уже дело оформлять. Мгм, жду, — отключается, давит издевательски улыбочку, глядя на мужика. — Вот и полиция сейчас будет. Минуток пять свободных имеется подождать? — Какого хера? — возмущается, отступая теперь уже как-то опасливо, потому что статью с такими количеством обвинений получить никому не хочется. — Черт, я же забыл представиться, — театрально хлопает себя по лбу. — Какой же я невоспитанный. Мамочка не учила меня манерам, — и это так-то не ложь, ведь Моника хуи клала на воспитание детей, чего уж греха таить. — Губернатор штата Монтана, Чуя Накахара. Неприятно познакомиться, — он протягивает руку, которую почему-то пожимать не хотят, а Лейла прыскает, прикрывая смешок ладонью. У Карла нынче белый шум в голове не только из-за удара, который ему нос сломал и всю спесь выбил, а еще из-за того, что его через пару минут действительно упаковывают в полицейскую тачку, очень уж не нежно, ведь никто ладонь подкладывать не будет, чтобы мужчина головой не ударился, его натурально туда впихивают и не церемонятся, а патрульные счастливо улыбаются и пожимают губернатору руку, лепеча, что это огромная честь выехать на вызов Накахары, и вообще это их лучшая смена за все года работы в полиции, поэтому они немедленно разберутся, а с заключенным любезничать не собираются. Лейла и Чуя провожают машину довольными взглядами, посмеиваясь с абсурдности всей этой ситуации, потому что сегодняшний их день выдался чрезмерно насыщенным, тут иначе и не сказать. Снег падает крупными хлопьями, когда они наконец прощаются, ведь Накахара спешит на ранчо, чтобы успеть к ужину, а Лейла выпьет бутылку вина, обдумывая, что в другой жизни, вероятно, все могло бы быть иначе. Но любовь зла — полюбишь и козла. Чуя вот полюбил.

***

Ужин получается — обычным? Нет, ложь. Ужин выйдет предательски, сука, хорош. Этим вечером Тину отпустили, ведь Дазай приехал и нахозяйничал, мол, свободна, дорогуша, разберусь сам. А Тине то, что? Ей же только лучше — не надо ничего готовить, перемывать посуду, приводить столовую в идеальный порядок, ведь сервировать стол, а после его разбирать — занимает уйму времени. Женщина сегодня развалится в кресле за бокалом вина, поэтому за это можно лишь адвокату спасибо сказать. Но все это чертовски подозрительно. Тина, вместо расслабленности от красного сухого, обдумывает: «Чем это спровоцированы такие резкие изменения?». Сегодня утром все ранчо содрогалось от очередного скандала, ведь… Ох, не к добру это. Не к добру. Осаму, на причуд, ведет себя, как шелковый, ластится, лепечет глупости, рассказывает какие-то дурости, хлопает глазами, обхаживает и, кажется, заставь губернатор его скакать на одной ноге и гавкать — сделал бы это, даже не задумываясь. Это все, естественно, что ужасно путает Накахару, который вечно потерян во все этих сменах настроения. Ультиматумы, извинения с мольбами, а к вечеру такой хороший и послушный мальчик, что хвостиком виляет и смотрит с нескрываемым обожанием. У Чуи уже голова кругом, и не только из-за таблеток, нынче. Дазай после еды пересядет на чужие колени, будет ерзать, выпрашивать поглаживания и проявления любви, строя из себя самую настоящую милашку, что сейчас и даже фальшью не пахнет, когда он признается в том, что погорячился и очень виноват, готов все загладить в любом желаемом виде, мол, все, что хочешь, Чуя. У Накахара глаза на лоб полезли, потому что они будто бы ролями в этот вечер поменялись — Осаму редко бывает такой послушный, сами понимаете. Навевает странные сомнения, но губернатор их все отсеивает, потому что есть очень хорошая поговорка, которая вам намекает, что надо брать то, что дают и не ворчать слишком громко. Даренному коню в зубы не смотрят — его конь не кусается сегодня, ну и славно. Дазаю так-то удалось развести Чую на секс прямо в столовой, поэтому он вообще не жалуется, скажем так, что перевыполнил свой план, который был плотным на этот вечер. Чувствует вину, поэтому себя так ведет? Кто знает. Боится, что половина дня с Лейлой прошла лучше, чем все дни с ним? Уже ближе. Тревожат его навязчивые мысли, что Накахара все поймет и сделает выбор, который будет совсем не в пользу Осаму. Ну, ничего, после Рождества и вариантов не останется. А пока адвокат собирается быть не просто послушным мальчиком, а таким хорошим, что вы задохнетесь от этой милоты, а сахар на зубах будет скрипеть уже истошно и гадко. Дазай умеет играть в невинность — одна из самых лучших его ролей, которая часто дает лишь одни плюсы и сулит окончательную победу в финале. Вся их партия с губернатором началась именно с того, что Осаму играл из себя такого чудесного, совсем не переходил границы и был прекраснейшим существом на планете, а потом… А потом понеслось, мда. Истинная личина вырвалась наружу. Но ничего страшного, прикрыть ее получится справно в этот раз, ведь Накахара даже и не подозревает, что Осаму сегодня весь день был не в Биллингсе. И ума приложить не может о том, что его любимый Дазай заключил кровожадную сделку, в очередной раз посягнув на законы преданности семьи. Не представляет, что ждет Лейлу, потому что Артур самый хитрый и искусный убийца из возможных, которому не чуждо запятнать руки красиво, с пристрастием, эффектно, устраивая из смерти целое шоу. Он и не знает, что происходит за его спиной, когда целует Осаму в покусанные губы, гладит по раскрасневшимся щекам и кончает в него на сиплом вздохе, протаскивая по деревянному покрытию обеденного стола. Дазай будет улыбаться, распластавшись, переводя дыхание, мажа взглядом по тому, какой губернатор довольный — ему явно нравится, что внезапно все так хорошо, несмотря на то, что произошло за эти несколько прошедших суток. Скучал, что ли, когда нет скандалов и истерик, а есть только приятное времяпровождение, которое в финале оканчивается хриплыми стонами Осаму. Не поверите, но скучал пиздец как. Одна туга, когда они то мирятся, то ссорятся, а с каждым разом снежный ком все нарастает и нарастет, превращаясь в такой, что если упадет на тебя — задавит тотчас, просто перерубит позвоночник в один миг. Чуя часто думал, пока, конечно, мог связать мысли в своей голове, которая нынче в состоянии хаоса. Так вот, думал он о том, что ужасно бы хотел вернуться хотя бы на пару секунд в Калифорнию — в тот самый момент, когда у Осаму мило загорел нос, он роет вместе с Порчей яму в песке и комментирует крайне язвительно, что собака делает все неправильно. Хотел бы надеть ту дурацкую сомбреро, чтобы сыграть Пабло Эскобара, а работница отеля постучалась к ним в двери, потому что Дазай слишком громкий — ему нравится играть. Грезил тем, чтобы валяться в отеле и слушать то, как Осаму перечитывает отчеты, сидя в позе по-турецки, нацепив свои секси-очки, а еще желательно будучи при этом очень голым. Бредил тем, чтобы они снова сели на мотоцикл и колесили пустыми дорогами, где он специально наклонял байк на резком повороте, похлопывая Дазая по бедру, чувствуя, как он держится крепче, а сердце у него стучит бешено-бешено. Мечтал бы снова выпить с Лизой вишневой наливки, а она будет рассказывать смешные истории про Осаму, который в детстве, на самом деле, был лапочкой — его жмыхнуло только в подростковом возрасте, а до этого он был чудесным ребенком, даже несмотря на то, что пережил травмирующую смерть биологических родителей в ужасной аварии. Отношения — это не только радости, верно? Бывают и сложные, откровенно плохие, тяжелые моменты. Их невзгоды почему-то ужасно затянулись. И Чуя совсем не знает, что должен с этим сделать. Он и не понимает любят ли его вообще — искренне, преданно, по-настоящему. Все это оказалось переживать больнее, чем он себе думал. Вот такая вот правда получается. — Хочешь, погулять с нами с Порчей? — вопрошает, когда еще на влажное после душа тело надевает объемную футболку. — Я уже так удобно устроился, — лениво, когда смахивает с себя теплое одеяло. — Может, ты ко мне? — намекает очень уж явно. — Собаку нужно выгулять, — отрезает, честно говоря, нехотя, потому что Осаму так-то предательски голый. И очень, сука, красивый. Надо удержаться, чтобы не облизнуться. — Ну, как хочешь, — насупливается театрально, когда Накахара наспех берет первую попавшуюся под руку рубашку, которую накидывает на плечи, чтобы прямо таки совсем не заледенеть на прогулке с Порчей, ведь уже не май месяц на дворе, выходя прочь, шлепая по лестнице, когда спускается вниз, чтобы позвать пса на прогулку. — Чуя, ты забыл… — он не успевает договорить, что Накахара оставил свой смартфон прямо на кровати, ведь на телефон губернатора пришло сообщение, как по заказу, которое Осаму не проигнорирует. Он всегда любил проверить чужой мобильник. Последнее время не частил этим, потому что было объективно не до того — они то не жили вместе, то вновь жили вместе, но с натяжкой, короче говоря, упустил подобное из списка важных задач, ведь происходил полнейший хаос в их отношениях. Правда, наверное, все же стоит к этому вернуться, ведь у Осаму тотчас дергается уголок губ и скрипят зубы, когда он видит эту позднюю смс. «Спасибо за вечер. Извини, если то, что произошло — было слишком». Ебучая Лейла.

***

Привычная комната ужасно изменилась. И дело вовсе не в том, что за окном никакая не зима, там нынче натуральное лето — жара, солнце лупит через приоткрытые створки, все вокруг пышет изобилием зеленого, поют птички, а теплый ветерок прокрадывается, раздувая кружевные шторки. На этом окне никогда не было штор. Накахара обожает курить, сидя на подоконнике, они бы объективно ему мешались. Постельное белье нынче какого-то слишком яркого цвета — Чуя такое не любит, потому что ему присуще выбирать более-менее нейтральные цвета во всем: в одежде, в интерьере, в мелких вещах. Даже если это какой-то красный — значит, благородный бордовый. Фиолетовый — пастельный сиреневый, приятный глазу и очень спокойный. Зеленый — тот самый глубокий, травянистый, темный. Накахара не любит яркие цвета, они его раздражают, потому что ему вечно кажется, что совсем не вписываются. Хотя ему, вероятно, что тоже идут, просто он не пробовал, и даже не собирался. Но не в этот раз. Осаму проходит вглубь, запинаясь за игрушку — не такая, как одна из очередных развлекаловок Порчи, по типу огромной синей змейки, которую пес любит душить и разрывать на куски, выгрызая оттуда весь поролон, потому что эта объективно детская — огромная машина с грузными колесами, предательски похожа на настоящий Кадиллак губернатора, только в уменьшенной версии. Он наклоняется, чтобы поднять игрушку с пола, внимательно рассматривая, а после отставляет ее на комод. Там тоже все изменилось: уйма женской косметики; украшения; какие-то ежедневники, исписанные вдоль и поперек, с уймой стикеров, на которых краткие заметки будничного характера, мол, буду в шесть, не теряй; легкий и пестрый шарф, свернутый клубочком; открытая помада, которой недавно красили губы; изобилие разных баночек и уходовых средств. Из знакомого — часы губернатора. Единственное, что здесь от него. На тумбочке на кровати, больше нет тех самых ламп, которые так нравились Осаму — теперь светильники с дивными абажурами и ниточками, которые свисают, путаясь, а свет они излучают будто бы красноватый, не тот приятный желтоватый, который своим всплеском не раздражает глаза, а наоборот дает легко привыкнуть, даже если ночники зажгли в кромешной темноте, разбудив ото сна. А еще его взгляд цепляется за фоторамку, которой прежде никогда не было. И от этой фотографии поселяется жутко неприятный ком в горле, который сглотнуть совсем нет возможности, ведь он им начинает давиться, жутко закашливаясь. Чуя старше, лет эдак на пять, волосы у него намного короче, больше не убраны в пучок, чтобы не мешались, появилась даже борода — ему идет, странно, что нынче не хочет отпускать, взгляд теплый и дружелюбный, улыбка уж слишком яркая, потому что у него на руках сидит симпатичный ребенок — года четыре, наверное? Красивый мальчик, с каштановыми кудряшками, огромными карими глазками, пухлыми щеками, предательски улыбчивый, и держит в маленьких ладошках плюшевого пса. Ребенок просто чудесный, ведь у него чертовски милый костюмчик с динозаврами, пестрые ботиночки с разноцветными мигалками, а на Чую он смотрит влюбленно. И не только он. На фото — трое. — Осаму, что ты здесь делаешь? — цокот каблуков, звонкий стук, будто бы что-то положил на комода, а Дазай спешно оборачивается, словно пугаясь того, что был замечен за разглядыванием фотографии. — Что происходит? — отвечает вопросом на вопрос, когда мажет по женщине взглядом. Лейла почти не изменилась, только волосы зачем-то начала выпрямлять, не стало этих прекрасных кудрей, которые так красиво обрамляли ее точеное лицо, со впалыми и эффектными скулами. Глаза все так же подкрашены, стрелки почти незаметные, но острые, ресницы темные и пышные. Губы накрашены той самой помадой, что была открыта — ярко-красная, ей невероятно идет, потому что совсем не портит. Наоборот прибавляет шарму, особенно подходит к ее темно-сливовому брючному костюму, который сидит, как влитой. Она смотрит на Дазая заинтересованно, опирается на комод, сцепляя руки на груди — украшений, как и всегда, немного. Неизменный тонкий ремешок часов и… Кольцо. Белое золото, ободок узкий, аккуратный, подходящий идеально ее длинными и худым пальцам, есть еще и гравировка, которую с такого расстояния не разглядеть. Обручальное. Тут и гадать не нужно. — Это ты мне скажи, — хмурится, поджимая напомаженные губы, а от нее не скроется то, как Осаму тупо пялится на кольцо на безымянном пальце левой руки. — Мы тебя пять лет, как похоронили. — Чего? — обалдел по полной, даже и рот обратно закрыть не может, потому что челюсть отпала на пол, подниматься, похоже, совсем не собирается. — Ты что, забыл? Так странно, ты же ничего не забываешь, — ворчит скорее для проформы, чем для того, дабы обидеть или как-то унизить. — Ну я вот живой, значит, ничего не забыл и не был мертв, — язвит, защищаясь привычной броней из яду. — В настоящем, ты мертв, — пожимает плечами. — И как же это случилось? — издевательски кривит губы в ухмылке. — Долгая история, — печально. — Садись, расскажу, — благосклонно машет рукой, поджигает сигарету. — Только если увидишь Чу, то ему ни слова, что я курила, ладно? — шепчет, когда по комнате распространяется табачный дым, а на непонимающий взгляд она тотчас продолжает. — Заебал. Хочет второго, блять. Ни курим, ни пьем. Страх просто. Никаких удовольствий, кроме того, что мы, как ебучие кролики только и ебемся, потому что: «Давай девочку заделаем, всегда хотел еще и девочку», — кривляет, специально басит. Вот после такой информации Осаму и сядет, а точнее рухнет на кровать, как тяжелый груз, тошнить начинает уже нехило так, что он едва ли сдерживается от того, чтобы прямо сейчас не очистить желудок, и похер, что перед Лейлой этого делать совсем не хочется. — Что произошло пять лет назад? — выдавливает из себя через силу. — Чуя узнал, что ты заключил сделку с Артуром, — тянет женщина, а он испугано сглатывает. — Не переживай, я не обижаюсь, пережила это как-то, — добродушно улыбается. — Узнал и не простил. Ну, будем честны, ты переборщил, — закатывает глаза. — Ты подумал, что твоя финальная карта в рукаве с передозировкой сработает, как и было в прошлый раз, — натянуто, будто ей действительно жаль. — Только в этот раз он не успел, Осаму, — вот теперь ей по-настоящему как-то скорбно, с толикой искренней грусти. — Да, каюсь, — поднимает руки в сдающимся жесте. — Я воспользовалась моментом. И прекрасно знала, что он меня никогда не полюбит так, как тебя, но сыграло то, что я на тебя похожа, — тут вот откровенное недовольство. — Но он ко мне привык. Да и неважно, если он любит меня не так уж и сильно, потому что Оскара любит больше всех. — Оскара? — охает, потому что понимает тотчас — это его придуманное наспех имя еще в самом начале. — Да, в твою, блять, честь, — посмеивается. — Я когда узнала… Была вне себя, но что уж поделать, — делает затяжку, явно наслаждаясь курением, которое нынче у нее редкое удовольствие. — Как так вышло? — потирает переносицу, опуская голову, потому что тошнота никуда не исчезла, а к ней прибавилось еще и отвратительное ощущение, где-то там внутри, словно кто-то мелкой ложечкой, той самой чайной, копается у него в душе, выковыривая ее медленно и слишком настойчиво. — Наверное, не стоило тебе игнорировать его преданность семье, Осаму, — смотрит внимательно. — Думаю, что обернись ситуация иначе, даже если бы ты выжил… Ваши бы отношения все равно разрушились. Точно сказать не могу, но он болезненно переживал всю эту совокупность навалившихся на него невзгод, — она не скрывает того, что это был не самый простой период в жизни губернатора. — Мне жаль. Правда. Мы посещаем тебя каждое третье воскресенье месяца. И Лизу приглашаем на праздники. Иногда ездим к ней. Оскар ей очень нравится, иногда она говорит, что он твоя точная копия. Думаю, она очень сильно скучает по тебе, Осаму. — Как же так вышло? — повторяет вновь, совсем не замечая, что Лейлы и след простыл, она растаяла, как тот самый табачный дымок, что кружил по комнате. Дазай так и застрял в вихре своих мыслей, где прокручивается один и тот же вопрос, который он продолжает озвучивать вслух, не обращая внимание на то, как комната вновь меняется, становясь уже более знакомой, такой же, как и обычно, ведь за окном вновь суровая зима, с не прекращающимся снегопадом, а с окна задувает ледяной ветер, такой, что можно продрогнуть до костей. Одинокие снежинки залетают в помещение, оседают на раме, на полу, на мебели, тотчас тая, оставляя за собой лишь капельки. Больше нет ни кружевных шторок, ни прикроватных ламп с абажурами, ни фотографии счастливой семьи в рамке, ни изобилия женских вещей на комоде, ни постельного белья в ярких красках. Все вернулось на круги своя… Или же? — Как так вышло? Что ж, Саму, даже и не знаю с чего начать, — насмешливо, с явной издевкой в привычном бархатистом голосе, а Дазай неверяще поднимает голову, разглядывая губернатора, которые ни на йоту не изменился. Осаму тотчас подорвется с кровати, преодолевая между ними расстояние, чтобы получить свои так нужные сейчас объятия, но их не будет — отойдут на пару шагов, а выражение лица откровенно недовольное, когда ему будто бы противно, что к нему желают прикоснуться. Дазай попытается привлечь к себе внимание, как уже ему полюбилось, потому что знает — работает, когда опускается на колени, громыхая костями и что-то начинает быстро лепетать, но и это отторгнут, от него отбиваются ногой, как от прицепившийся псины, которую и трогать неприятно, не меняя выражение лица, морщась, пока настойчиво и требовательно не рыкнут: — Прекрати. Это омерзительно, — закатят глаза, поджигая сигарету, а звук того, как щелкает зажигалка, раздается набатом в ушах. — Почему? Тебе же нравится, — молящее, заглядывая в глаза, смотрит наверх с надеждой, но потепления не будет. Там чертов лед. Такой взгляд ему ужасно знаком, он видел его лишь однажды. И всегда боялся получить в свою сторону. Так Чуя смотрел на Монику. А Монику он истинно ненавидел. Неужели и его постигла та же участь? Нет. Нет. Нет-нет. — Нравилось. Когда я тебя любил, — хмыкают, и моментально кривят губы в ухмылке. — Ты эгоцентричный, поэтому, когда вымаливал прощение таким способом, для меня это означало, что ты переступил через свою гордость, дабы заслужить извинения. Было показательно, мол, все-таки что-то в наших отношениях тебе важно. А я не только чрезмерно удобный. Давало надежду, что ты чувствуешь хоть что-то. Правда, сейчас мне это неважно. — Любил? — шепчет, ощущает, как внутри все ломается, разбиваясь на тысячи мелких осколков, которые больно впиваются в плоть, заползают прямо под кожу и разносятся с каждым стуком сердца, которое гоняет кровь, заставляя его жить. А живет ли он вообще нынче? — Верно. Так уж вышло, что ты мне надоел, — первый нож попадает в живот, кажется, разорвана селезенка. — Я устал тебя вечно прощать, — второй нож прямо в солнечное сплетение, море крови. — Мне отвратительно видеть тебя, слышать, даже думать о тебе, — в горло, он сейчас захлебнется. — Я тебя разлюбил, — никаких ножей не было, это лишь слова. Но какие. Наверное, лучше бы это были острые ножи. — Не говори этого, прошу, — складывает руки в молящем жесте, подползая ближе, чувствует, как тело ужасно подрагивает, а дрожь эту не унять никак. — Я просто умру без твоей любви, — голос ломается, а он и не замечает, как щеки мокрые, потому что впервые за столько лет он плачет, предательски скупо, и жутко некрасиво, но плачет. А ведь раньше думал, что не сможет больше выдавить из себя ни слезинки. Настоящей. Потому что не было у него доступа к таким эмоциям. Чтобы было искренне. — Я же убью себя, если ты меня разлюбишь, — получается как-то слишком тихо, на последнем издыхании, так, где уже ни на что нет сил, а его молитва сокровенная и очень сакральная. Заключительная просьба умирающего. Финальное слово. Последнее желание. — Умирай, — пожимает плечами, легким движением отодвигает первый ящик комода, доставая оттуда стандартный глок, который тотчас перекладывает в чужие подрагивающее ладони, после того, как снимает пистолет с предохранителя. — Докажи, что в этот раз не врешь. Убей себя, Саму. Убей себя, ради меня. Давай, — хитро щурится, откровенно издевается, когда выплевывает слова, что сквозят лишь иронией и ничем больше. Нет ни теплоты, ни мягкости, ни ласковости. Нет ничего, что было обычно. Пустота. Его больше не любят. Осаму шумно сглатывает, смотрит с мольбой в ледяные голубые глаза, которые не перестают насмехаться, всем видом показывая, что он ожидает действий и ему становится уже немного скучновато. Его действительно разлюбили. Тяжелый вздох. Раздается оглушительный выстрел. Сколько же крови. Какое нелицеприятное зрелище. Накахара поморщится, поджимая губы. Грязно. Ужасный, такой жуткий вскрик, разрезает кромешную тишину этой ночи. Громкий лай Порчи, который не может заткнуться, ведь нешуточно перепугался, подрываясь с кровати и убегая прочь из комнаты. — Саму! — шлепок по щеке, и еще один для верности, они легкие, но отрезвляющие, ведь карие глаза наконец открывают, те источают лишь неистовый страх, когда фокусируются. — Эй, все хорошо, — тотчас начинает успокаивающе поглаживать ледяную кожу, в холодном и липком поту, одновременно с этим включая свет настольной лампы, который освещает помещение желтоватым всплеском. — Мы дома. Никого кроме нас нет в комнате. Успокойся, — обнимает, чувствуя, как Осаму подрагивает. — Ты в безопасности, — немного приподнимает чужое ватное тело, перекладывая на себя, колышет, гладя и даря легкие прикосновения. — Снова образы мертвой мамы? — беспокойно спрашивает, отводя влажные волосы с лица, чтобы внимательно разглядеть все мелкие эмоции. — Да, — отвечают ему хрипло, спешно отворачиваясь. Правду Осаму говорить не будет, потому что в эту ночь в кошмарах его мучала совсем не мертвая мать. И это его чрезмерно пугает.