Пойдем в Вифлеем / Let Us Go Now to Bethlehem

1. julafton Сразу после дня зимнего солнцестояния, Ганнибал наконец нашел след в Швеции. — Midnattsmässa, — пробормотал Ганнибал, скользнув на скамью позади Уилла. — В одной из самых светских стран мира тебе удалось найти религию. — Хозяйка моего арендованного жилья порекомендовала ее, — так же тихо ответил Уилл. — Она сказала, что местный хор получил награду. — И я понимаю, почему. Уилл повернулся, и увидел, что Ганнибал прикрыл от удовольствия глаза. Они оставались закрытыми до конца этого хорала и в течение всего следующего, а когда он их открыл — они влажно блестели, отражая гирлянды и высокие свечи, расставленные по всей маленькой церкви. — Скажи мне, что тебе настолько нравится в этом? — спросил Уилл. — Человеческий голос превосходит все другие инструменты, — сказал Ганнибал. — Он более нежен, более динамичен и более многогранен. Он способен к мгновенному выражению, не нуждаясь в посреднике. Мы считаем скрипки и виолончели самыми элегантными инструментами отчасти и потому, что они приближеннее всего к живой песне. Почему ты оставил меня, Уилл? — По той же причине, по которой ты сидишь так далеко. Ганнибал посмотрел на него с пустым выражением лица, которое Уилл за эти годы научился интерпретировать как совершенное недоумение. —…может ли адвокат приблизиться к скамье? — Ты можешь. Ганнибал придвинулся ближе, а затем, после небольшого колебания, еще ближе. Их локти соприкоснулись. Уилл фыркнул на вид Ганнибала Лектера, неуверенного в том, что ему рады. — Я ушел, — сказал Уилл, — потому что ты бросил меня первым, Ганнибал. Роскошная квартира за роскошной квартирой. Тысячи квадратных футов. Акры расстояния за обеденным столом. Спальни всегда в противоположных сторонах. Ты не мог более ясно сказать «оставь меня в покое», даже если бы прокричал это мне в лицо. — Я пытался дать тебе пространство, — сказал Ганнибал. — Большую часть времени, что мы знакомы, я провел, пытаясь сформировать тебя — придать тебе форму моего видения совершенства. После Дракона я осознал, что то, чем ты стал без моего влияния, гораздо прекраснее, чем то, что я для тебя представлял. — М-м. А ты когда-нибудь думал спросить меня, чего я хочу, вместо того чтобы притворяться, что ты можешь читать мои мысли? Выражение лица Ганнибала сообщало, что нет, о таком он не думал. Уилл вздохнул, и скользнул правой рукой по спинке скамьи. Губы Ганнибала приоткрылись, когда рука завершила свой путь на его плече, под влажным воротником его пальто. Их лица были на расстоянии поцелуя. Уилл отвернулся от него и посмотрел в сторону алтаря, у которого выступал солист мужчина. От первой взятой им ноты у Ганнибала сбилось дыхание. "O helga natt, o helga stund för världen, då Gudamänskan till jorden steg ned…” Это был первый хорал, который узнал Уилл — по крайней мере, мелодию, если не слова. Голос солиста был глубоким, не высоким и не низким, но потрясающим величиной диапазона. Его звучание наполнило маленькое здание, словно прорвавшаяся плотина — всеобъемлющее и почти настолько же разрушительное. Даже Уилл, у которого не было сильных чувств в отношении музыки, был тронут почти до слез. Он задавался вопросом, какую часть этого состояния он перенял от Ганнибала, а какая была его собственной реакцией. Когда стихла последняя нота, под звуки шепота молитвы женщины неподалеку, Уилл прижался губами к уху Ганнибала и сказал: — Спроси меня, чего я хочу, Ганнибал. — Чего ты хочешь, Уилл? — Ганнибал был совершенно неподвижен. Его губы едва шевельнулись. Уилл убрал свою руку и скользнул ею между левой рукой и телом Ганнибала, проведя по ее внутренней стороне, пока не нашел удивительно мягкую ладонь Ганнибала. Переплетя их пальцы, Уилл придвинулся так, чтобы положить голову на его плечо. И не сказал ни слова. Уилл насчитал три вдоха, прежде чем Ганнибал положил голову на его макушку. Уилл улыбнулся и прикрыл глаза. Музыка омывала и окружала их, связывая их вместе серебряными нитями звука. 2. juldagen Они были одними из последних, кто покидал церковь — сразу после часа ночи. Пожилой священник, высокий, худой и начинающий сутулиться, даже не моргнул, увидев их переплетенные руки: для рукопожатия он протянул правую Ганнибалу, а левую — Уиллу. — Tack för att ni kom, — сказал он. — God jul. — Tack, — ответил Уилл. А Ганнибал добавил: — God natt, fader. — Ja, — улыбнувшись, ответил священник. — Det är det. В темноте снаружи снегопад уменьшился, но не прекратился полностью. Большие мягкие хлопья все еще падали, прилипая к их пальто и замирая на ресницах. Половину жизни Уилла, если они оказывались достаточно далеко на севере, снег означал необходимость преодолевать раздражение отца на погоду; для другой же половины — это было не более чем неудобство при вождении. Но тут — что ж. Он был рад обнаружить, что в нем все же осталось что-то от детского ощущения магии. — Сюда, — сказал Уилл, когда они дошли до поворота. — Это что-то вроде пешего путешествия. Он достал из кармана фонарик, и они продолжили путь по лесной тропинке. Единственным звуком в ночи был хруст и скрип их ботинок по слою свежего снега. Без него дорога была бы небезопасной, что уже было подтверждено. У Уилла все еще был большой синяк на бедре с начала этой недели. Ему помогла подняться привлекательная женщина с двумя лабрадорами, которая невероятно напомнила ему Молли, особенно когда рассмеялась над его шестью словами на шведском. «В современном мире большинство говорят по-английски, даже здесь, — сказала она. — Некоторым старикам это не нравится. Они опасаются, что мы утратим свою сущность». Уилл определенно мог понять этот страх. Коттедж было трудно найти в темноте леса, но Уилл знал дорогу. Он поторопил Ганнибала зайти и быстро захлопнул дверь, а затем опустился на колени, чтобы заняться печкой. Когда пламя в ней разгорелось, он зажег свечной фонарь, стоящий на ней. Между двух огней было достаточно светло, чтобы можно было увидеть дрожащие края и формы: шаткие шкафчики, стол, тряпичный коврик. Кровать. Когда Уилл повернулся, Ганнибал смотрел на сложенные у двери рыболовные снасти Уилла. Уилл подошел к нему. Два шага, чтобы пересечь пространство. Никаких столовых на четыреста квадратных футов. Ганнибал наблюдал за ним нечитаемым взглядом, даже когда Уилл снял его шарф, а затем его пальто, повесив их на спинку стула. Он любезно поднял руки, чтобы Уилл мог стянуть с него свитер. Под ним была терморубашка очень сельского типа, от которой губы Уилла дернулись, но он снял и ее тоже, ничего не сказав. Они вместе снимали брюки Ганнибала, как и теплое белье — Уилл в основном подставлял плечо для удержания равновесия. Первое, что сказал Уилл с тех пор, как они вошли в дом, было: «Ты захочешь надеть их обратно», когда Ганнибал отступил от утепленных шерстяных носков, которые неизбежно слетели вместе с подштанниками. Ганнибал бросил на него страдальческий взгляд, но подчинился. — Ложись в постель, — сказал Уилл и начал раздеваться, но Ганнибал остановил его. Уилл опустил руки и позволил ему делать все, что угодно. Если Ганнибалу не надоело одевать и раздевать Уилла, словно куклу, за последние пять или около того лет — это было между ним и богом. Ганнибал действительно улыбнулся, когда снял свитер Уилла, и обнаружил под ним еще один, а под ним — плотную фланелевую рубашку. — В будущем мне стоит приложить усилия и кормить тебя лучше. — Обещания, обещания, — сказал Уилл. Когда Уилл остался лишь в носках, у него появилось сильное ощущение, что Ганнибал хотел сделать шаг назад и смотреть на него в огнях свечей целую вечность — и, возможно, нарисовать его, как одну из его французских женщин — но Уилл отклонил такую возможность, толкнув его на кровать. Ганнибал, вероятно, мог бы пробежать обнаженным несколько кругов вокруг коттеджа, и едва ли он что-то почувствовал бы. Но Уиллу было слишком чертовски холодно, чтобы стоять голым перед зрителями, вне зависимости от того, насколько восторженной может быть публика. Как только они устроились и подоткнули края, чтобы избежать попадания холодного воздуха, их ноги переплелись, и они одновременно вздохнули от удовольствия. Уилл начал смеяться, и даже зубы Ганнибала блеснули в полумраке, хотя он не мог знать, что так развеселило Уилла. Абсурдность происходящего была слишком велика. Пижамная вечеринка с серийным убийцей. Уилл не мог вспомнить, было ли вязаное одеяло на самом верху кучи покрывал ярко-фиолетовым или розовым. — Уютно, словно клопу в ковре, — внезапно вспомнил Уилл. — Мой отец говорил так, когда я был совсем маленьким. — Моя мать говорила sveikas kaip ridikas. Можно сказать… здоров, как редиска, — Уилл вскинул брови, и Ганнибал улыбнулся. — Символическое значение примерно то же. Уют, успокоение. Как и польза для юных умов. — Мне трудно представить тебя ребенком. — А я считаю, что представить ребенком тебя легко. — Ой, — сказал Уилл. — Громкие слова от парня, который, вероятно, вписывался в компанию других детей примерно так же, как и я. — Я не был популярен, нет. — Сколько тебе было лет, когда ты совершил свое первое убийство? — Моя первая попытка или мой первый успех? Уилл боролся с желанием закатить глаза на эту педантичность. — Первый успех, Ганнибал. Убийство не считается таковым, если человек остался жив. — Мне было девятнадцать. Я убил мясника, который в течение нескольких лет был непростительно груб с моей тетей. Он был расистом и обманщиком. — Ты съел его? — Частично. — Это также было для тебя впервые? — Нет, — ответил Ганнибал, и то, как он это сказал, заставило Уилла понять, что это завершение этой темы. Он немного поерзал. — Помнишь того парня в Гранаде, которого мы убили после того, как он подсыпал наркотики в мой напиток? — спросил Уилл. Ганнибал скорчил гримасу настолько, насколько Ганнибал мог скорчить гримасу, словно говоря «тебе было необходимо вспомнить этот фарс?». Уилл проигнорировал его. — Ну, я сказал «мы», но в основном это был ты. Я не был в состоянии той ночью. Я думал о нем на днях. Он был первым человеком, которого ты убил после Фрэнсиса? Просто… ты часто уходил. Пока мы путешествовали. — Он был первым после Дракона, да. — М-м. Многозначительное уточнение, доктор Лектер, — Уилл указательным пальцем нарисовал иероглиф чжун на внутренней стороне запястья Ганнибала. Он видел его слишком много раз при свете дня. — Джек сказал, что ты назвал меня Агнцем Божьим. Берегись гнева Агнца. Но это не так. Ты ведь знаешь это, верно? И я не Патрокл или какой-либо другой персонаж из мифа, которого ты решил приписать мне на этой неделе. Я человек. Человек, которому в данное время нужно пройти тридцать ярдов по снегу, чтобы дойти до уборной в виде дыры в доске. Ганнибал медленно моргнул, маленькие отблески света, мелькавшие в его глазах, исчезали и появлялись в тенях. — Ты полагаешь, что я все еще питаю иллюзии относительно тебя? — Я просто напоминаю тебе, что между нами не всегда будут лепестки роз и «Девятая симфония» Бетховена, — сказал Уилл. Ганнибал приоткрыл рот. — Или что там является эталоном в классическом романе. Просто подставь свой вариант. Моя точка зрения остается в силе. Я не настолько сложен, каким подавал себя, когда работал на Джека. Ганнибал впустил порыв холодного воздуха, когда потянулся, чтобы обхватить рукой лицо Уилла. Уилл поморщился и натянул одеяло выше, но Ганнибал смотрел на него так серьезно, что он не смог заставить себя отругать его. Уилл вспомнил другие случаи, когда Ганнибал прикасался к нему таким образом, и задумался, стоит ли ему ожидать удар ножом в живот. — Твоя честность для меня более пьянящее вино, чем любая попытка обратиться к моим возвышенным чувствам, — сказал Ганнибал. — Мне жаль, что я не ценил этого в прошлом. Двойной удар от признания и извинения застали Уилла врасплох и заставили резко затаить дыхание. — Блядь, Ганнибал, — прошептал он, а Ганнибал издал низкий звук и преодолел расстояние между ними, прижавшись губами к губам Уилла. Уилл схватил Ганнибала за плечо и впустил его, позволил ему делать все, что ему угодно. По крайней мере пока рука Ганнибала не двинулась четко в южном направлении. — Ага, нет, этого сегодня не произойдет, — с сожалением сказал Уилл, перемещая руку на его бедро. — Веришь или нет, но я давно не посещал аптеку. И я не собираюсь объяснять пятна от спермы на простыне моей очень милой восьмидесятилетней хозяйке. — Это проблема, которая требует лишь небольшой доли изобретательности, — ответил Ганнибал, и исчез из виду. — Ганнибал, — сказал Уилл, стараясь быть непреклонным, но затем ему пришлось подавить стон, грозящий разбудить белок, спящих на чердаке. Ганнибал с наслаждением сосал, заглатывая глубже, пока Уилл не почувствовал, что головка его члена толкнулась в заднюю стенку горла Ганнибала — и тогда Ганнибал внезапно отстранился. — Ты хотел, чтобы я остановился? — послышался голос Ганнибала из-под одеяла. Он был приглушенным, однако это не скрывало того факта, что он был охренеть каким самодовольным. Уилл мягко ударил его коленом. Ганнибал на удивление сильно укусил его за внутреннюю сторону бедра. Это заставило член Уилла дернуться в руке Ганнибала — что он решил не анализировать слишком детально в данный момент. — Не мог бы ты, пожалуйста, — раздраженно сказал Уилл, и, к удовольствию всех участников — особенно Уилла — Ганнибал воспринял это как согласие. Уилл закрыл рот основанием ладони, и попытался вести себя уместно тихо. Это не заняло много времени. Прошел год с тех пор, как к Уиллу прикасался кто-то кроме него самого, и он не прибегал к этому слишком часто — от этого было даже еще более мрачно и одиноко, чем обычно. Он надеялся, что Ганнибал воспримет это как комплимент. Ганнибал, слегка запыхавшись, вынырнул из-под одеяла, и положил голову рядом с головой Уилла на его подушке, будто в нескольких дюймах от него не было второй, совершенно приличной. Не то чтобы Уилл был недоволен, конечно. Ганнибал наполовину лежал на нем, тяжелый, теплый и пахнущий слишком хорошо для того, кто, вероятно, не принимал душ в течение нескольких дней. В церкви было заметно, что у него под глазами синяки, будто он больше двигался, чем спал. Уилл знал, каково это. — Если ты ожидаешь от меня взаимной услуги, — спустя некоторое время пробормотал Уилл, — тебе не позволено смеяться над моим дилетантством. — Я бы не посмел, — ответил Ганнибал полусонным голосом. Он открыл глаза и нежно откинул волосы со лба Уилла. Уилл сглотнул. Мягкие прикосновения в месте, где когда-то резал нож. — У меня нет никаких ожиданий. Моя потребность не остра. Уилл подумал, что это примерно то же притворство, к которому прибегали клятвопреступники, но не стал заострять на этом внимание. В любом случае, это было не совсем то, что имел в виду Ганнибал. — Перевернись, — вместо этого сказал Уилл. Уилл стянул большую часть одеял, оставляя Ганнибала полуобнаженным, но жалоб, судя по всему, не предвиделось. Что было удачей, так как Уилл чувствовал, что ему понадобится четкая обратная связь во избежание инцидентов. Головка члена Ганнибала была почти обнажена. Уилл нежно потянул вниз крайнюю плоть, чтобы обнажить ее полностью. Она была больше, чем у Уилла, почти округлая, и уже влажная. Уилл не мог не представить, как будет трахнут этим членом, сколько усилий потребуется, чтобы головка вошла — и ему пришлось подавить нервный всплеск: он еще не был готов об этом думать. Но с этим он, вероятно, справится. — Какие-нибудь подсказки? Помимо того, чтобы не подавиться им. Ганнибал предостерегающе наморщил нос на эту фразу, но единственное, что он сказал было: — Позволь своей руке сделать большую часть работы. Тебе не нужно не давать себе дышать. Как тебе хорошо известно, уздечка — самая чувствительная область. — Уздечка, — передразнил Уилл, прежде чем лизнуть ее. Мышца на бедре Ганнибала дернулась. Уилл накрыл головку ртом и исследовал ее языком. Вкус был соленым, более насыщенным и горьким, чем он привык, но не отталкивающим. Приемлемым. Полный рот этого вкуса, возможно, уже не будет приемлемым, но он решит эту проблему по мере ее наступления. Ганнибал какое-то время тихо бормотал наставления, но, видимо, он был ненамного лучше в этом вопросе, потому что вскоре он напряженным голосом позвал Уилла. — Мм-хм-м, — отозвался Уилл, и опустился так низко, как мог, рукой поглаживая член и с опасением судорожно сглатывая. В основном все попало в его горло. Ганнибал — неоправданно сдержанный — держал руку наготове, чтобы поймать остатки. Он облизнул свои пальцы, а затем потянул Уилла наверх, чтобы облизать его подбородок, словно огромный кот. Уилл скорчил ему гримасу, хотя наслаждался лаской. — Тебе следует сниматься в рекламе еды. Не может быть, чтобы ты наслаждался этим так сильно, как кажется. И не заливай мне о том, какой у меня грубый вкус. — Твоя на вкус была лучше. Судя по твоей мышечной массе, сомневаюсь, что ты ел много мясного белка. У людей, склонных к регулярной плотоядности, вкус гораздо менее привлекательный. — Я просто хочу сказать, что все, что настолько невкусное, должно по крайней мере быть полезным. — Так и есть, — сказал Ганнибал, потянув Уилла назад, и вновь укрывая одеялами их тела. Уилл недоверчиво рассмеялся. — Естественно, нужно потреблять большое количество, чтобы получить какую-либо существенную пользу. Но семенная жидкость может быть связана с пониженным риском возникновения преэклампсии, и помимо других питательных веществ, она содержит антиоксиданты и электролиты. Также она обладает антивозрастными свойствами. — Спасибо за предписание, доктор, — сухо сказал Уилл. — Это намек? Я потерял свою юношескую свежесть? — Я сомневаюсь, что неопытная наивность могла заставить меня потерять чувство меры и рамок приличия, как это сделал ты, — сказал Ганнибал с искренностью, которая должна была бы быть нелепой, но заставила Уилла почувствовать себя в большем тепле, чем предполагала температура в комнате. Особенно, когда Ганнибал тихо продолжил: — Дорогой Уилл. Я надеюсь, что ты еще в течение многих лет продолжишь полностью переворачивать мои ожидания. — Надеешься? То есть, ты надеешься, что все еще будешь находить меня привлекательным даже когда я стану дряблым стариком? — То есть, я надеюсь, что не буду более лишен твоего присутствия до конца наших жизней. Уилл положил руку — менее твердо, чем ему хотелось бы — на грудь Ганнибала, прямо над его сердцем. Он подозревал, что его улыбка была несколько неуверенной. — Такие усилия, чтобы съесть мой мозг, а? Ганнибал положил руку поверх руки Уилла. — Я обнаружил, что все еще могу найти ему применение. 3. mellandagarna Ганнибал проснулся в одиночестве в день, который шведы называют "annandag jul" и который он когда-то давно считал Днем Святого Стефана. Šventojo Steponas, мученик мучеников, первый в своем роде, обративший лицо ангела к своим убийцам и простивший их камни. Santo Stefan, покровитель гильдии шерстянников во Флоренции, наблюдавший за своими подопечными со стены Орсанмикеле уже более пяти столетий. Ганнибал ходил посмотреть на статую, после того как ее ради сохранности переместили с улицы во внутреннее помещение; бедный, страдающий косоглазием Степонас казался не более чем взволнованным мальчиком, вероятно измученным приближающимися экзаменами. Это не стоило визита. В отличие от других путешествий. Они с Уиллом провели Рождество в постели, мало ели и еще меньше разговаривали. Воспоминание об этом было сновидным в разуме Ганнибала — пространство, отделенное от временной вселенной. Они вставали только в случае возникновения необходимости, некоторые из которых, к сожалению, вынуждали одеться, но это вскоре было исправлено. Ганнибал долгое время не был настолько бездеятельным, и его суставы высказывали смутные протесты. Несмотря на боль, он совершенно не мог заставить себя сожалеть об этом. Вокруг все еще царила тьма, но в это время года возле Полярного круга это ничего не значило. Взгляд на часы сообщил Ганнибалу, что сейчас почти девять утра. До рассвета осталось недолго. Он поднялся, оделся и привел себя в порядок — насколько это было возможно с использованием маленького тусклого зеркала на стене — но отражение все еще демонстрировало неопрятного горца. Это было неважно. Уилл сознательно не дал ему вчера возможности побриться, и, похоже, находил удовольствие в приведении в беспорядок аккуратности Ганнибала. Ведра воды для мытья и готовки еще не были наполнены, поэтому Ганнибал взял их с собой. Снегопад временно прекратился. Уилл стоял в отдалении, он махал рукой удаляющимся фигурам пожилой женщины и собаки. В другой руке у него была корзина, от которой исходил прекрасный аромат, что Ганнибал обнаружил лишь приблизившись. — Майкен принесла мне остатки, — сказал Уилл, звуча несколько сбитым с толку. Ганнибал откинул с корзины ткань. Там оказалась запеканка, сильно пахнущая картофелем. Ветчина и сосиски. Ломтики черного хлеба. Что было в закрытых контейнерах, оставалось загадкой, хотя от них исходил явственный запах селедки. — Ты вызываешь в других желание накормить тебя. Я и сам далек от устойчивости к этому желанию. — Я не… не какой-то птенец. Я могу позаботиться о себе, — нахмурился Уилл. — Мм-м, — нейтрально промычал Ганнибал, а затем резко скользнул свободной рукой под пальто Уилла, и не сумев ухватиться за плоть на его животе. — Позволю себе не согласиться. Уилл набрал воздуха, словно собираясь ответить, а затем выдохнул. В морозном воздухе образовалось облако пара. — Ты хочешь позаботиться обо мне, — сказал он. Это прозвучало словно озарение. — Если мне будет позволено. Да. — Кормилец семьи. Вот только мы не одни из таких. Ты убеждался в этом множество раз. Ганнибал бросил ведра, и развернул Уилла. Он не выглядел рассерженным. Казалось, на его лице вообще не было какого-либо определенного выражения. — Да, — просто ответил Ганнибал. Спустя мгновение раздумий, он добавил: — Интересно, сможешь ли ты простить меня со временем. — Чтобы ты мог получить меня без всей этой драмы? — нетронутый шрамами уголок губ Уилла дернулся. — Не скажу, что иногда это не причиняет боль. Но я уже простил тебя. Я знаю, что ты был там, в катакомбах. Я знаю, что ты слышал меня. — Слышал. Но я грешил против тебя с тех пор. — И я простил тебя с тех пор, — сказал Уилл. Ганнибал не осознавал, что его кулаки сжаты до тех пор, пока Уилл не опустил корзинку в снег и не притянул его к себе. Он положил голову на плечо Ганнибала — как на скале; как в церкви — но это было еще более сладкое ощущение. Ганнибал не мог не вцепиться в него и не уткнуться носом в его кудри, пахнувшие древесным дымом и маслом. Уилл выдохнул позабавленный звук ему в шею. — Возможно, я все же Агнец Божий. Я не могу не прощать. Вновь и вновь, и вновь. — Прощение Христа зависит от послушания, — сказал Ганнибал. — А твое? — Я не могу представить себе ситуацию, когда мне пришлось бы прощать тебя за нечто худшее, чем ты уже делал мне. А что? У тебя внезапно возникло желание подчиниться моим требованиям? Такого никогда не было. — Я подчинился, когда ты сказал, что больше не хочешь меня видеть. — Я бы не стал пытаться посчитать это из-за формальности, — фыркнул Уилл. Ганнибал обхватил руками лицо Уилла и поцеловал его. Уилл выглядел ошеломленным, но лишь на мгновение. — Проси меня о чем угодно, Уилл. О чем угодно, что в моей власти выполнить. Уилл удержал его взгляд. Он научился этому в какой-то момент за их долгий совместный путь, но Ганнибал упустил это, не смог оценить этот момент перемен, прежде чем скользнул в непреодолимое прошлое. Теперь было достаточно света, чтобы оценить тонкие цветовые градации радужки Уилла, его глаза теперь не имели затуманенности от опьянения или болезни или и того, и другого. Они напоминали Ганнибалу геральдику: оранжевые всполохи огня на лазурном поле с серебряной каймой. Едва ли им нужна была дополнительная сила. Позади них сидел лев, чей голод еще не был утолен. — Я больше не хочу испытывать боль, — тихо сказал Уилл. — Я не хочу скучать по тебе, когда ты находишься в одной комнате со мной. И я не хочу возвращаться в тюрьму. Думаю, это все. Выполнимо? — Я не могу уберечь тебя от всей боли, — ответил Ганнибал, чувствуя себя еще не готовым ответить на остальное. Он боялся, как уже давно не боялся, что может оказаться не в состоянии выполнить поставленную задачу. — Мне было бы достаточно перемирия. Не причиняй мне вреда, и я не буду причинять его тебе. Ганнибал выдавил улыбку. — Я был бы счастлив неподвижно лежать под твоим ножом, если он применяется милосердно. Уилл ответил более широкой улыбкой. — Это то, чего ты на самом деле от меня хочешь? Милосердия? — Не действует по принужденью милость; как теплый дождь, она спадает с неба на землю и вдвойне благословенна: тем, кто дает и кто берет ее. — Ганнибал. Это не ответ. — А задумывался таковым. Уилл наклонил голову, как одна из его собак, оценивая сказанное. Затем он перевел взгляд на темные сосны — на мгновение, которое казалось вечностью, однако длилось, вероятно, меньше минуты. Когда он повернулся обратно, что-то в выражении его глаз изменилось. Ганнибал сделал резкий вдох. — Как насчет того, чтобы мы просто попытались выжить в однокомнатной лачуге до Нового года? — предложил Уилл, поправляя воротник пальто Ганнибала. — Это может стать началом. Нет смысла волноваться о чем-то еще, если мы не сможем справиться с этим. Ганнибал взял руки Уилла в свои. Он не надел перчатки, и руки были холодны, как лед. Ганнибал подавил искушение засунуть каждый замерзший палец в рот, чтобы согреть их — один за другим. — Мне кажется, этот ультиматум ощущается сложнее для меня, чем для тебя. Уилл рассмеялся — искренний и чистый звук — и Ганнибал внезапно поверил, что до этого слышал лишь искаженные и пресные вариации. Всего лишь тени настоящего. — Ага, ну, карма — та еще сучка. Ганнибал поднял корзину и протянул ее Уиллу. — Начнем с завтрака? — Ага, — ответил Уилл, принимая ее. — Я бы поел. Ганнибал разбил лед на устье колодца, и наполнил ведра водой, хотя и не доверху. На него нахлынуло далекое воспоминание о том, как он нес домой слишком полное и слишком большое ведро ледяной воды, и неприятное ощущение от промокших брюк в уже морозный день. Он был так горд от того, что ему наконец поручили это задание — и так вне себя от злости от плохого результата. Это был первый раз, когда он почувствовал разочарование в себе, и он решил, что он станет последним. У двери Ганнибал резко обернулся. Уилл с любопытством посмотрел на него, поставив одну ногу на ступеньку. — Сделаешь для меня кое-что? — спросил Ганнибал. — Попробую, — ответил Уилл. — В таком случае, постарайся не питать своих собственных иллюзий. Всю свою жизнь, но особенно в последнее время, я культивировал жестокость в ущерб всем добродетелям. Я не уверен, что способен к ним сейчас — если вообще когда-либо был способен. Уилл поднялся на единственную ступеньку. Его лицо, с маленькой, незаметной улыбкой, было потрясающей копией «Несения креста» Эль Греко: безмятежное, притягательное, свободное от земных забот. Он положил руку на сердце Ганнибала, как делал прежде в темноте. — Возможно, я просто пессимист, но я думаю, что мы рождаемся эгоистичными и жестокими. Мы должны учиться альтруизму и пользоваться добротой, словно инструментом. Ты знаешь — вероятно лучше кого-либо — как отточить ремесло. Я чувствую, что ты справишься с этим. — Твоя вера в меня беспрецедентна, — сказал Ганнибал. Он чувствовал фантомное ощущение ледяной воды на ногах. — Вера — двуличное слово. Ты можешь верить в бога или можешь верить в кого-то. Думаю, с тобой мне придется делать и то, и другое, — ответил Уилл. Он наклонился и поцеловал уголок губ Ганнибала. — Давай просто сойдемся на том, что я полагаюсь на веру. Ничего не ответив, Ганнибал позволил Уиллу завести себя в дом. Как только за ними закрылась дверь, он увидел, как первые за это утро деликатные снежинки только начали падать.