методы неформального допроса

— И что всё это значит? — Если не станешь сбегать или сопротивляться, я сниму наручники. — Ну уж не стану, мне теперь интересно, что происходит! Аркадий щёлкнул замком, наручники распахнулись, и Алекс, потирая запястья, огляделся; беспощадный офицер императорской полиции привёл его в гостиную средней руки квартиры: на пошловато-зелёных обоях морской пейзаж в позолоченной раме, в углу печь, в кадках у окна томно увядающие растения, по сторонам круглого столика — мягкий золотистый диванчик и пара кресел. — Располагайся. — Алексов мучитель уже снял фуражку и расстегнул шинель. — Мда-а, а раньше ты водил меня в квартирки получше, — протянул Алекс, снимая пальто и надеясь, что незамеченной осталась прореха под мышкой. Но в дыре нет его вины: он только собирался разжиться обновкой, как… — Не паясничай и садись, — Аркадий повысил голос, и Алекс, не оборачиваясь, готов был поспорить, что его щёки вспыхнули. Со спины он вытянул из рук алексово пальто и на секунду пропал в прихожей. Растёкшись по креслу, Алекс едва подавил желание закинуть ноги на столик. Ещё раз огляделся: за избавленными от тюля окошками посыпалась мелкая снежная крупа. — А чай нам не принесут? — капризно поинтересовался он. — Мы здесь одни, — отрезал Аркадий, расположившись ровно по центру дивана. — И чая нет. — Невыносимые условия. — Итак, — начал мучитель, подвинувшись к нему и опершись локтями о столик. — Мне передали вести твоё дело. — Справедливо. — Алекс запрокинул голову: на белом потолке изучать было решительно нечего, даже увесистая люстра не стоила внимания. — Это же ты меня поймал. — И хочу знать, отчего… Впрочем, это после. — Трубецкой коротко мотнул головой. — Дознание уже началось, с завтрашнего дня начнутся допросы. Но я хотел прежде поговорить… в неформальной обстановке. — Говори. — Подняв бровь, он закинул ногу на ногу. Аркадий тяжело вздохнул, одним слитным движением поднялся с дивана и вышел из комнаты — Алекс вновь глянул в сторону окна, но решил, что спускаться с третьего этажа будет несподручно, а кроме того, интересно послушать, что ему скажут, — спустя полминуты вернулся с бутылкой вина и двумя узорчатыми бокалами. Вскрыл бутылку пробочником и молча разлил рубиновое вино по бокалам. — Я не пьянею даже с половины бутылки, можешь не надеяться, — небрежно заметил Алекс, склонив голову набок. — Я не… не для того. — Кажется, возмущение даже не было наигранным. — А для обстановки. — Как скажешь. — Он потянулся за бокалом. — Тост за встречу предлагать не стану. Одновременно они отпили из бокалов — вино оказалось по-хорошему терпким, не из дешёвых. Смакуя вкус, он прикрыл глаза. Аркадий глухо поставил бокал на столик. — Ты собираешься признавать свою вину? Ну вот, началось. — А есть доказательства? — Алекс подобрался и тоже слегка подался вперёд, вглядываясь в ясные серые глаза. — Вещественных, по сути, почти нет… — Значит, не собираюсь. — …но почерк твой, — решительно закончил Трубецкой и замер в ожидании. — Мало ли в столице развелось подражателей. — Отмахнувшись, Алекс откинулся на спинку и глотнул ещё вина. — Я про записку. — Из кармана на бархатном пурпурном жилете он достал сложенную вдвое мятую бумажку. — «Буржуи, затяните пояса, больше вам не обжираться ананасами — ибо неоткуда будет. Даже ваши чашки и тарелки покидают вас, праздных и бессильных. Недолог ваш век!». — Прочитал с энтузиазмом дохлой рыбы. А ведь сочинители, предсказывая конец буржуям, хихикали, как мальчишки. — А. — Алекс поджал губы. — Кто сказал, что это мой? — Я, — отрезал Аркадий. — Я узнаю твой почерк. — Но можешь и не узнавать? — Он снова, не отрывая взгляда от серых глаз, подался вперёд, вальяжно отхлебнул вина, но больше смочил губы. Тяжёлый вздох. — Тебе светит пять лет каторги. Десять, если суд решит, что дело политическое. — Выпил и Аркадий, хотя от палки в заднице, заставлявшей держать идеальную осанку, его это не избавило. — Отчего же решит? — Алекс, ты ограбил поставщиков Императорского двора. — А кто виноват, что у них самый жирный навар? — Он захлопал ресницами. — Алекс! Алекс фыркнул. Одновременно рассерженного и растерянного Трубецкого воспринимать всерьёз не получалось. Но тот хотя бы больше не звал его Алексеем, как при аресте — именно в этот момент он подумал, что ой как зря добровольно сдался в руки власти, но какой у него был выбор? — Если ты расскажешь, кто твои сообщники, срок снизят. — Трубецкой снова доверительно подался вперёд. …Нет, выбор у него, конечно был, решение принято, и теперь оставалось разбираться с последствиями. — Разве стал бы я с кем-то делиться? — Подняв бровь, Алекс усмехнулся и подлил вина: себе и мучителю. — Ты в одиночку вынес кассу и девять пудов фарфора? — Зеркально тот поднял бровь, только губы остались поджатыми. — Я человек многих талантов. — Усмешка расплылась до широкой улыбки. Аркадий потёр переносицу. — С тобой невозможно разговаривать. — Стараюсь, — радостно откликнулся Алекс. Повисла пауза. Неловко не было и скучно тоже, а главное — неформальный допрос пока не сворачивал к ненужной теме. Сыпал снег, и, если постараться, можно было представить, что это одна из их прежних встреч, которая, как только дискуссия достаточно накалится, перейдёт в другую плоскость. Мучитель и враг человеческий крутил между пальцами бокал, подбирая слова. — Кто эти… барышни? — Барышни? — Он снова поднял бровь. — Девушки. Которые толпятся у входа в участок и причитают «Не губите Лёшеньку, не губите нашего красавчика!». Одна даже рыдала, хотя суд ещё не начался. — Они правда называли меня красавчиком? — Алекс зарделся. — Тебя что-то… связывает с этими женщинами? — Аркадий, едва заметно покраснев, нахмурился и поправился: — Девушками. — Связывало бы, они бы не пришли, — он хохотнул. — Я им навроде младшего брата, гостил в их коммуне, когда с жильём было совсем худо. — И добавил: — А ты не ревнуй, тебе не идёт. Аркадий вспыхнул: — А тебе не пойдёт халат каторжанина и наполовину обритая голова! Я пытаюсь тебе помочь, а ты мне не даёшь! — Он чуть было не подскочил с дивана, но опомнился, одёрнул себя и чопорно уселся обратно. — Себе помоги. — Алекс откинулся на спинку кресла и вновь закинул ногу на ногу. — Я верю в самый гуманный суд в мире. — А мысленно добавил: «И в себя». Краска спала с лица Трубецкого, он снова, прямой, как трость, замер на диване и обречённо выдохнул: — Я тебя не понимаю. — А я тебя, — откликнулся Алекс. — Вот и поговорили. На полминуты между ними растеклась тревожная тишина, не предвещавшая ничего хорошего. — Почему ты дал себя арестовать? — Аркадий залпом выпил половину бокала. — Почему не выстрелил? — Ва-а-аше благородие, — елейным тоном протянул он, глядя исподлобья. Он не знал, в каком чине нынче новоиспечённый жандарм, но едва ли выше «благородий». — Я честный вор, мокрые дела не про меня. — Не про тебя, значит. — Ни-ни, — Алекс фыркнул и отпил вина. — Ни в коем случае. — Хватит ёрничать! — Аркадий вскочил с места и ударил кулаком по столу. Его бокал пошатнулся, но удивительным образом не свалился. — Ты наставил на меня пистолет и взвёл курок, а потом просто опустил руку. Не выстретил. — Произнёс чётко, со всеми нужными паузами. — Там за дверью могли стоять другие фараоны. И что я — бабахну и выбегу к ним под рученьки? — Криво осклабился и развёл руками. — Лучше уж тебе, родненькому, и без отягчающих. — Не было других, и ты это знал, — Трубецкой мотнул головой. — Был только я, не успевший вытащить пистолет, и ты. — Пауза. — Что, сострадание вдруг проснулось? Не ожидал от тебя, не ожидал… — Ты человек, Аркадий! И я человек. Я не смог бы в тебя, даже не насмерть!.. — Резко и хрипло он выдохнул и вдруг обнаружил, что тоже вскочил с места и замер, уставившись снизу вверх в прищуренные серые глаза. — Именно это я и хотел услышать. — С довольным, как у кота, измазавшего морду в сметане, лицом Аркадий опустился на диван. Сверху вниз на такого смотреть было ещё более невыносимо. Огибая кресло по кругу, Алекс поинтересовался: — И что тебе это даст? — Теперь, что бы ты ни говорил дальше, самое главное признание у меня уже есть. — Самодовольно он скрестил руки на груди. «Слабохарактерность всему виной», думал Алекс на втором круге, а на третьем рухнул в кресло. «Не тому, что не выстрелил, а тому, что сказал. Ведь надо было так по-детски повестись, и…». — Я помогу тебе, чем смогу, — глядя честно, без насмешки, сказал Аркадий. Алексу так хотелось спросить — а что же будет, когда Трубецкой поднимется достаточно высоко, когда даже тень преступного мира будет для него, нежащегося в софитах, опасной — сбросит ли тот его со своего пьедестала без раздумий? Но такие вопросы стоит задавать в иной обстановке и с иной расстановкой сил. Пока же он поинтересовался: — Ну что, закончил неформальный разговор? Можешь вести меня обратно в каталажку. Не скрываясь, посмотрел устало. — Могу. — Кивнул. — Но у нас ещё осталось вино. — Разлил рубиновую жидкость по бокалам, не опустевшую пока бутылку опустил на стол с глухим стуком. Протянул бокал, Алекс потянулся за ним и старательно не обратил внимание на короткое прикосновение тёплых пальцев. — Хочешь, расскажу, как дела у маменьки? — Валяй. — Расслабив наконец спину, Алекс махнул рукой и отпил из бокала. — Так давно не слышал про эту женщину. Спустя несколько дней алексовы подельники, сбагрив фарфор, подкупят охрану и вызволят его из темницы назло распоясавшемуся следствию. Кассу они поделят на удивление ровно, и Алекс убедится, что правильно не стал их сдавать. Конечно, в Сочельник, глядя на пропадающие в тумане над заледенелой Невой крупинки звёзд, он снова будет думать, что зря сболтнул лишнего. Но, может, секундная вспышка в серых глазах — ведь давным-давно всё началось с того, что Алекс не сумел отвести взгляда — того стоила. И кто знает, может, в следующий раз, когда роли и правила окажутся иными, Трубецкой в него тоже не выстрелит. Кто знает.