раз.
30 декабря 2024 г., 16:41
Холод. Вечный, пронизывающий холод. Но не только физический, холод пронизывает меня насквозь, этот ледяной ветер, дующий из его глаз. От этого холода не укроешься, не спасёшься от него и дорогими мехами.
Я — призрак, вечная тень, преследующая его, Иосифа. Иногда я ненавижу его, ненавижу всей своей сущностью, за ту пустоту, которую он оставил после себя, за тот ледяной панцирь, который он возвел между нами. За то, что он сделал со мной, с моей жизнью, с нами и нашей любовью.
В первые дни после… всего, я видела его скорбь. Он был «убит»! Он даже не пытался первые дни играть роль великого вождя — он не мог. Я видела его глаза, полные и скорби и страха. Страха перед пустотой, которая образовалась в его жизни с моей смертью. Он касался моих мертвых рук, но не было тепла, только ледяной страх в его пальцах.
Аллилуя — Аллилуевой!
Но ненависть недолговечна, как и лед на весеннем солнце. Бывают моменты, когда эта ненависть тает, показывая под собой… любовь. Любовь, искаженную, изломанную, но все еще существующую. Я помню его глаза, как они смотрели на меня. В них был и страх, и тоска, и невыразимая боль. И эта боль была настоящей, без фальши. Это была боль, которую он никому не показывал, за исключением меня, даже в смерти.
Годы шли. Он постарел. Его могучая фигура согнулась, лицо покрылось морщинами, взгляд потускнел. Но в этих тусклых глазах я все еще видела тот огонь, той бушующей страсти, который он когда-то так щедро дарил мне. Сейчас он стал лишь тлеющим углем, но уголь все еще мог обжигать.
Я видела — он один, бродит по ночному Кремлю, как заблудший ребенок. Его прислужники ходят на цыпочках, опасаясь его вспышек гнева, которые стали еще более непредсказуемыми, еще более жестокими.
Я слышала его шепот, его признания, которые он никогда не произнес вслух. Он говорил о своей вине, о своих ошибках, о своей любви ко мне. Он говорил, что без меня его мир рухнул, что он пуст, одинокий и беспомощный. Иногда он ненавидел меня, за то, что я оставила его, за то, что разрушила его мир. Но чаще… чаще я чувствовала в его шепоте настоящую, глубокую любовь. Любовь, запертая в клетке из стали и бетона, из власти и страха.
И вот, наконец, старость. Он совсем старый. О, мой Иосиф! Постаревший, поседевший, усталый, но всё также быстро шагающий своей стремительной походкой, а за ним бегут, отдуваясь, толстые генералы охраны. Он — знамя, он — вождь, он — признанный победитель!
О, мой Иосиф!
Незадолго до смерти, в своих снах, он начал прокручивать воспоминания о нашей жизни. Он видел меня молодую, красивую, полную жизни, с улыбкой, которая освещала все вокруг. Он помнил наши первые свидания, наши споры, наши страстные ночи. Он видел меня, мать его детей, жену, которая делила с ним и горе, и радость. Он помнил мой смех, мой взгляд, мой голос. Он помнил мою любовь.
Незадолго до его смерти я вижу его седые волосы, измождённое лицо. Он совсем старый, слабый, сломленный. И в этот момент он шепчет: «Татька, прости меня». Его прошибает удар — он падает — 01.03.1953.
Эти слова, пронзающие меня до самой глубины души, звучат как отчаянная попытка искупления, как признание в бессилии перед лицом смерти и собственной вины. Его голос, хриплый и слабый, полон сожаления, горечи и невыносимой боли — и я прощаю его.
В его последних мыслях нет места триумфу, нет места власти — есть только глубокое, всепоглощающее сожаление о потерянной любви и о тех невозвратных годах, которые он провел в одиночестве, в окружении страха и лжи.
Я прощаю его — того, кто толкнул меня на самый страшный грех, того, кто мучился моим несуществованием целых двадцать лет — на шесть лет больше, чем наша супружеская жизнь.
О, мой Иосиф!
Ему остаётся «жить» чуть более четырёх дней…
И когда он закрыл глаза в последний раз, я была с ним. Я, его Надежда, его тень, его вечная любовь. И в этот момент, холод отступил, оставив лишь теплоту памяти о тех коротких, но бесконечно важных моментах, которые были дарованы нам жизнью. Мы встретимся здесь, я чувствую.
Обо мне скажут позже: «…Надежда Аллилуева, нанёсшая своим поступком главный удар…» — наверное, это правда. Да, правда!
Я позволяю ему обрести этот покой. Теперь я решаю! Может быть, в этом и есть какое-то странное, посмертное примирение. Наши жизни были связаны, наши судьбы переплелись, и даже за гранью смерти я чувствую, что он всё ещё — часть меня.
И в этом мире тишины и одиночества наши души стали едины, чего не было при жизни, мы нашли друг друга. Наконец.
