I.M.Y

Пустотой наполнен каждый вздох,

Сердце сжалось, словно в тисках.

Твой образ застал меня врасплох,

Оставляя шрамы на висках.

Дом клана Кучики. Покои Бьякуи Кучики. – Хисана… – хрипло произносит мужчина, сидя на коленях рядом с супругой, лежащей на кровати. В венах её рук множество тонких трубочек, на лице кислородная маска. Волосы мягко струятся по белой подушке, такой же белой, как кожа девушки. Кучики закрывает глаза, погружаясь в пучину воспоминаний.

***

Повествование от лица Бьякуи. Хисана… Всегда была лучом света в моей жизни. Её улыбка – это было что-то невероятное, способное растопить любой лёд, зажечь любой огонёк надежды, согревать даже в самые холодные зимние дни. Утром, когда она просыпалась, её лицо было свежим, как утренняя роса, а губы – нежно-розовые, словно лепестки сакуры. Солнечные лучи освещали её лицо, выделяя тонкие веснушки, рассыпанные по её носу, словно звёзды на ночном небе. Её руки, изящные и тонкие, всегда были тёплыми, нежными, и я любил держать их в своих, чувствуя легкое дрожание от волнения или счастья. Она всегда напевала какие-то мелодии, и её голос, тихий и ласковый, был как бальзам на душу. Отцу она не нравилась. «Негоже нищенке жить в моём доме» – вот что он сказал, когда я впервые показал ему Хисану. – Я не отступлюсь от неё. – Одумайся, щенок, – жесткая ладонь отца прошлась по моей щеке, из-за чего она моментально покраснела. – Я люблю её! – Любовь – это выдумки бедняков! Женщины в моём клане нужны для продолжения рода, а не любовных утех! – мужчина повысил тон. Он всегда был циником. Но я не мог его не уважать. Спустя множество ссор и споров я все-таки добился своего и сыграл свадьбу с Хисаной. Нет, это не значит, что отец её принял, он просто решил, что пусть лучше так, чем если род не будет продолжаться. Моя нежная девочка… так боялась смотреть на него, что предпочитала покорно опускать голову при каждом ужине или простой встрече с ним. – Запомни, если это отродье хоть на каплю осквернит репутацию клана Кучики… – Не смей её так называть, – я коснулся ножн своей катаны, отец понял смысл этого жеста. – Вот оно как, – задумчиво произнес он. – Ну посмотрим. Она любила цветы, особенно пионы и лилии. Я часто приносил ей букеты, и она ставила их в маленькие вазочки, расставляя по всему дому, создавая атмосферу легкости и беззаботности. Иногда она оставляла один-единственный цветок на моей подушке, нежный и хрупкий, как символ её любви. Это был её неизменный знак внимания, маленькая тайная радость, которая начинала мой день. Она и сама была словно лилия – изящная и такая нежная. Мы собирали опавшие листья осенью, плели венки из полевых цветов летом, просто молча сидели на лавочке, наслаждаясь тишиной и обществом друг друга. В эти моменты мир замирал, оставались только мы, наше единение, наша любовь, сотканная из миллионов незаметных, но таких важных деталей. Даже шелест листьев под нашими ногами кажется теперь частью той неповторимой гармонии. Она принесла счастье в мою жизнь. Мой мир обрел краски – яркие, нежные, неповторимые. Каждый свой день я не представлял без неё, каждый бой я выигрывал только потому что знал, как она будет опечалены моей смертью. «Я не хочу жить в мире, где нет тебя»

***

Мой мир потускнел, а краски померкли,

Сердце разбито, ведь только тобой я дышал.

Вспоминая, как нежно мы жили,

Боль снова пронзает меня, словно кинжал.

– Я тоже не хочу, – слезы скапливаются в уголках глаз Бьякуи. – Жить в мире, где тебя не будет. Прошу, вернись ко мне, любимая. Кучики сжимает в руках ладонь жены, касаясь ее лбом. Он сидит так часами, рассказывая прочитанные им книги и о событиях, происходящих в Обществе Душ. Не прекращает надеяться на ее выздоровление, ведь не может такого быть, чтобы он снова остался… один? Она точно не оставит, точно не предаст, ведь это его Хиса, его охана, смысл, воздух. Она его всё. Раздается раздражающий стук в дверь, а за ним голос Ренджи. – Капитан, нам пора. – Люблю тебя, – он глубоко вздыхает и на прощанье оставляет поцелуй на ладони девушки, покидая комнату. Сталь встретила сталь с оглушительным звоном, искры взметнулись вверх, подобно злобным глазам демонов. Кучики сражался с одним из эспады. Арранкар с номером пять двигался с поразительной грацией, каждый удар его катаны был точен, как удар молнии. Его движения – это была песня смерти, холодная и беспощадная. Кучики с горящими глазами и взъерошенными черными волосами, атаковал с яростной, животной силой, его клинок был бурей, сметающей всё на своем пути. Каждый взмах катаны – это выброс адреналина, это крик отчаяния и ярости. Воздух наполнился запахом крови и металла, звуками скрежета стали и выдохов, вырывающихся из напряженных грудей. Сенбонзакура рвал и метал, нанося эспаде все больше смертельных шрамов. Кровь ручьем стекала по руке пятёрки, но он не подавал виду. Он ждал своей возможности, смертельной ошибки Бьякуи. В ухе затрескались помехи от Тентей Куро и раздались голоса из лаборатории Маюри. – Мертва? – голос Шихоин был наполнен страхом. Кучики напрягся и на минуту исчез из поля зрения противника. – Определенно. Уже несколько дней, но думаю говорить Бьякуе пока рано. Кровь вскипела в венах Кучики и он бросился в Общество Душ, игнорируя атаки арранкара. – Капитан! Стойте! Голос Ренджи звуча уже где-то далеко, пока парень молниеносно добирался до лаборатории. Ворвавшись внутрь он с помощью банкая без разбора начал сносить стены, пытаясь отыскать комнату со своей женой. Наконец за одной из дверей он увидел Куроцучи и Шихоин, одним рывком отбросив их в сторону он упал рядом с девушкой. – Хисана! Любимая, не оставляй меня, – Кучики тряс окровавленными руками худые плечи девушки, пока слезы ручьем катились из глаз. – Кучики, успокойся, – брезгливо произнес Маюри, отряхивая свое кимоно. – Пожалуйста, вставай. Прошу тебя, Хисана, – Бьякуя судорожно машет головой, поглаживая щеки девушки. Постепенно звуки на заднем фоне стихают. Свет из окна падал на её лицо, подчёркивая бледность, нездоровый фарфоровый оттенок. Губы были слегка приоткрыты, словно она вот-вот что-то скажет, шепнёт ему на ухо своё любимое «Бякуя». Но тишина была глухой, пугающей, заполняющей всю комнату. Её запах, – тонкий, едва уловимый аромат её духов, – был последним осколком её присутствия. Слёзы текли по его лицу, падая на её волосы и хаори. Боль была невыносима, всепоглощающей, словно огромный, холодный океан, в котором он тонул без надежды на спасение. Это была не просто печаль, не просто горечь утраты – это была разъедающая изнутри пустота, которая оставляла после себя лишь пепел и золу. Она разрывала его на части, каждая клеточка его тела кричала о разбитой любви к ней. Пустота. Все, что ощущает Бьякуя последние дни. Не просто пустота дома, в котором больше нет её смеха, не просто пустота в постели, где раньше ощущалось тепло её тела. Это пустота внутри, огромная, бездонная яма, провалившись в которую, ты уже никогда не сможешь выбраться самостоятельно. Она забрала с собой солнце. Мир стал серым, блеклым, лишенным красок, смысла. Даже яркие летние дни кажутся тусклыми, ненастоящими, словно затянуты пеленой траура. В памяти всплывают фрагменты: её улыбка, блеск её глаз, нежный шепот её голоса… И каждый фрагмент – это удар ножом в самое сердце. Каждый вдох — боль. Каждый выдох — сожаление. Прошлое, наполненное счастьем, теперь превратилось в пытку, в бесконечное перелистывание воспоминаний о ней, где каждый снимок — напоминание о том, чего больше нет. Ощущение, что жизнь разделилась на «до» и «после», на «с ней» и «без неё», и «после» простирается бесконечно, беспросветно, заполненное лишь болью и тоской. Сны стали кошмаром. В них она то появляется, то исчезает, а ты бессильно пытаешься удержать её, но она рассыпается в руках, как песок. Пробуждаясь, ты ощущаешь её отсутствие еще острее, еще болезненнее. Говорят: время лечит. Но время лишь усиливает чувство потери. Ты приспосабливаешься к новой реальности, но боль не исчезает, она просто притупляется, прячется в глубине души, готовясь в любой момент вновь вспыхнуть с новой силой. И ты остаешься один на один с этой невыносимой, всепоглощающей болью от потерянной любви.

Её уход – холодный ветер,

Сдувший надежды, как листву с ветвей.

Одиночество – горький мед,

В нём лишь горечь, нет сладости дней.

– Не нужно так на меня смотреть, Шихоин, – седой мужчина отпивает из пиалы сакэ. – Пару дней помучается и успокоится, он – моя кровь, нам чуждо сожаление и что-то подобное ему. – Он убивается уже месяц, – еле сдерживая ярость произносит Йоруичи. – Неужели репутация клана дороже собственного сына? – Тебе ли не знать о том, насколько важна репутация клана? – мерзкий старикан задевает за живое и её. – Знаю, – скрипя зубами произносит Шихоин. Кучики сломленно сидит рядом с холодной плитой, сердце трещит по швам, но он просто не может вынести этой боли. — Не такой уж я и, — ком в горле накатывает всё больше, но Бьякуя до последнего держит себя в руках. — Хисана, я люблю тебя, люблю, слышишь? Если ты слышишь, вернись, пожалуйста. Душераздирающий крик раздаётся на несколько метров вокруг, пока Кучики истерично рвёт на себе волосы. — Я не справлюсь, ты понимаешь? Я не сильный, как ты говорила. Я ничего не могу, слышишь? Пожалуйста... ты же любишь меня? Любишь же? Вернись хотя бы на минутку, — парень задыхается от слёз и истерики. — Я так соскучился. Я скучаю, милая, я так скучаю. Мимо проходит Гинрей, наблюдая эту жалкую картину. — И долго ты будешь ныть по этому отродью? — эти слова становятся последней капля для Бьякуи. — Да отродье здесь только ты! Я любил её, слышишь, любил! — парень бьёт себя в грудь, продолжая кричать. — Мне не нужен этот клан, эта сила, ты, мне нужна была только она. Она — моя душа, которую вырвали. Ты даже представить себе не можешь, через что я прохожу. А знаешь почему? Потому что в твоей душе нет ничего. Бьякуя без сил снова падает на землю, хватаясь за хаори в районе сердца. Больно. Огоушительно больно. В очередной раз засыпая на могиле жены он надеется проснуться с ней. Живой. — Бьякуя... —Йоруичи аккуратно касается его плеча, на что получает молчание. — Давай поговорим. Просто поговорим. Она вздыхает, видя полное игнорирование. «Какой же ребёнок» оставляет небольшой поднос с едой и тихо уходит. Через секунду вся еда летит в стену, а Кучики снова охватывает истерика. В комнату заходит глава семьи, а вместе с ним несколько прислуг, которые принимаются связывать руки и ноги Бьякуе. Парень вырывается, кричит, но не может использовать меч, иначе все взлетит на воздух, а он слишком дорожит портретом жены в комнате. — Отпусти! Я останусь с ней, я не пойду никуда! Отпусти, отец! Я не хочу! Пронзающие крики прекращаются после укола, сделанного в плечо парня. Просыпается он уже в другой комнате, неизвестно во сколько, неизвестно как. Кучики оглядывается и вскакивает с кровати. Вокруг голые бетонные стены. «Где Хисана?» мысль пульсирующая в голове. Не сразу, но он замечает на полу записку. «Придёшь в себя — дай знать. Все вещи этой девки я убрал. Тебе. же. лучше будет.» Отец. — Нет... нет, Хисана! — кричит, до боли в горле, пытаясь выбраться из комнаты. — Отец, выпусти меня, прошу! Минуты тянулись в часы, часы в дни, дни в недели. На Бьякуе не осталось живого места. Он еле стоит, но решает, что это единственный выход. — Опади, Сенбонзакура, — изо рта вырывается сгусток крови, из-за чего парень падает на колени. Собственный меч входит прямо в грудь, но на лице Кучики слабая улыбка, ведь он видит, как к нему подходит она. — Как же ты мучился, мой милый... — мягкие прикосновения, совсем как раньше, кажется, это рай. — Хисана... Последнее, что говорит Бьякуя прежде, чем безжизненно упасть на пол.