Чистая зима

«Пой так, словно рассказываешь историю, и история эта о тебе. Мы все похожи, и тем, кто тебя слушает, будет казаться, что эта история о них», — говорил Доёну когда-то педагог по вокалу. Он никогда всерьёз не задумывался об этих словах. Он был тогда ещё совсем ребёнком, а потом, став старше, просто забыл. Теперь же, стоя в коридоре метро, он вспомнил их, а вместе с ними — долгие часы занятий, иногда нудные, а иногда — счастливые; вспомнил старое пианино в родительском доме, успокаивающий холод клавиш и нотные тетрадки, в которые когда-то записывал любимые песни, потрёпанной стопкой всё ещё хранящиеся где-то у родителей. Положив рюкзак на пол, Доён прислонился плечом к стене и достал телефон. Рассеянно оглядев коридор и немногочисленных прохожих, он негромко свистнул, привыкая к звуку своего голоса в новом помещении. Впервые за долгое время ему было легко и как-то по-новогоднему радостно. Найдя нужный трек, Доён включил минусовку и — запел. Он боялся, что у него не получится. На самом деле, это оказалось не труднее, чем дышать. Позже, на выходе со станции, его окликнули: — Постойте! Извините, можете уделить мне минутку? Доён обернулся. Бежавший за ним парень совсем ему не понравился: рубиново-красные волосы, кожаная куртка, чёрные ногти и очки-авиаторы, когда на улице и так уже была ночь. Доёну он показался опасным, и тот факт, что парень был красив (это бросилось ему в глаза), только усилил это впечатление. Однако через секунду незнакомец улыбнулся одной из самых обаятельных улыбок, которые ему доводилось видеть. Казалось, эта улыбка не могла появиться на лице плохого человека, и Доён невольно улыбнулся в ответ. — Я журналист и пишу серию заметок о жизни города, — сказал незнакомец. — Записываю самые яркие впечатления за день, и сегодня моё самое яркое впечатление — это ваше выступление в метро. Вы не могли бы рассказать мне об этом? Первым побуждением Доёна было извиниться и сказать, что он спешит. Но журналист, словно прочитав его мысли, сказал: — Это не займёт много времени. А потом он снял очки, и Доён понял, что расскажет ему что угодно. Журналист смотрел на него так, словно Доён был самым интересным человеком на свете – разве можно отказать тому, кто умеет так смотреть? Чувствуя, как мигом запылали уши, Доён натянуто улыбнулся и признался: — Мне кажется, это несколько… глупо. И неловко. В конце концов, в том, что я спел, нет ничего особенного. В этом городе полно уличных музыкантов. — И всё же – меня тронуло именно твоё выступление, — настаивал журналист, понизив голос до более доверительного тона. — Может быть, именно потому, что ты явно не уличный музыкант и поёшь при этом восхитительно. Серьёзно, у меня был ужасный день, и я торопился домой, но, когда услышал твой голос, остановился и… и вдруг понял, что день был не так уж плох, да и дома мне делать нечего. — Спасибо, — похвала только смутила Доёна ещё сильнее. Нервно потянув лямку рюкзака, он использовал последнее пришедшее ему в голову возражение: — Я не думаю, что смогу рассказать что-нибудь интересное. — Я бы просто хотел услышать твою историю. Что-то же побудило тебе запеть? Ты занимался вокалом? Наверняка да. Расскажи мне об этом. Расскажи, почему решил исполнить именно эту песню, в метро в пятницу вечером. — Вряд ли моя история заинтересует твоих читателей. — Но ты уже заинтересовал меня. Доён замер в нерешительности. Его маленькое приключение выходило за рамки того, чего он от него ожидал, и уже попахивало авантюрой с непредсказуемым финалом, но ему безумно хотелось согласиться. Он и сам толком не знал, почему: может быть, он просто был слишком одинок в последнее время и слишком изголодался по искреннему вниманию, в котором этот странный незнакомец буквально искупал его всего за несколько минут их общения. — Здесь недалеко подают отличный кофе, — сказал журналист. — И булочки с корицей там просто волшебные. Тают во рту. На улице было не по сезону холодно. Потирая замёрзшие руки, Доён понял, что мечтает об отличном кофе со свежей булочкой. — Меня зовут Юта, — представился журналист, когда Доён уже шёл за ним следом. — Рад знакомству. Доён. А ты будешь записывать наш разговор? — Да, если ты не против. Но твоё имя я и так запомню, Доён, — рассмеялся Юта, произнеся его имя так тепло, словно они были старыми друзьями. Они не стали заказывать кофе, выбрав вместо него глинтвейн. Устроившись за столиком в углу, они смаковали обжигающий напиток, смотрели на проходящих мимо окна людей, говорили вполголоса — и Доён почувствовал себя как на свидании. Это ощущение, давно забытое, ему понравилось, хоть он и напомнил себе, что это глупо. Юта смотрел на него не отрываясь своими тёмными влажными глазами, и Доён увязал в их взгляде, как в патоке. Он рассказывал что-то о своём детстве, о том, что любил петь и много лет занимался вокалом, но постепенно разговор съезжал на какие-то другие темы, откровениями на которые он изначально не собирался делиться, однако и остановиться уже не мог. — Вообще-то, моё сегодняшнее выступление было чем-то вроде попытки реабилитации после неудачных отношений, — наконец, признался он. — Отношений? — Юта сложил руки под подбородком, заинтересованно глядя на него. — С девушкой? — С парнем, — Доён опустил глаза, понимая, что если его ощущения были верны и Юта интересовался им не только как журналист, то он только что дал ему «зелёный свет». — Вот как. Знаешь, если это для тебя болезненная тема, можешь не рассказывать. Хотя мне бы очень хотелось узнать поподробнее. — Уже не такая болезненная, — натянуто улыбнулся Доён. — Ты же не напишешь моё имя в своей заметке? — Это решать только тебе. — Думаю, если никто не будет знать моего имени, то я смогу говорить свободнее. — Значит, так и будет. Доён сделал несколько глотков, собираясь с мыслями, и начал рассказывать: — Вообще-то, это были мои первые серьёзные отношения. Он чуть было не остановился на этом, почувствовав себя до невозможности глупо, но Юта бросил на него ободряющий взгляд, и Доён продолжил: — До этого я пробовал встречаться с девушками, но всегда что-то шло не так. Всегда в какой-то момент я неожиданно для себя понимал, что хотел бы от них только дружбы. А потом… потом я познакомился с парнем, и всё вышло наоборот. Я думал, что мы будем просто друзьями, но в итоге влюбился. Он понял это, и мы начали встречаться. Доён замолчал, вдруг осознав, что никому не рассказывал об этом. Его друзья, конечно, знали, что он жил с другим парнем, но он никогда и ни с кем не обсуждал свои отношения, даже в самых общих чертах. — С ним я впервые почувствовал настоящую близость. Как будто были мы — и где-то далеко весь остальной мир. Доён понял, что снова покраснел. — Звучит как начало настоящей любви, — мягко заметил Юта, и Доён кивнул. — Мне тоже тогда так казалось. Мы прожили вместе почти год, и всё было хорошо. А потом что-то начало портиться. — Портиться? — Он начал раздражаться из-за всякой ерунды. По любому поводу. Потом я понял, что повод у него был всегда один — я. Я раздражал его. Своим присутствием, своей заботой. Даже своим голосом. Знаешь, он запретил мне петь. — Серьёзно? — выдохнул Юта, глядя на него так, словно Доён рассказал что-то невероятное. Доён невольно рассмеялся над его реакцией. — Он говорил, что его бесит моё пение. Мешает сосредоточиться. Он ненавидел мой голос, и я перестал петь. Хотя это мало помогло, — Доён помешал глинтвейн и вздохнул. — Совсем не помогло, если уж точно. Его раздражало всё. Чистота в моей квартире. Моя одежда. Запах моего парфюма. Раздражало, что мне нужны были его объятия. Под конец, мне кажется, его раздражал один только мой вид. — И ты терпел? — удивился Юта. — Дольше, чем стоило бы. Сначала я возмущался, пытался объяснить ему, как несправедливо всё это было. Пока не понял, что ему было всё равно, — Доён пожал плечами. — Я знаю, что должен был уйти тогда, но — не мог. Мне казалось, что он нужен мне. Что без него я не справлюсь. Доён услышал, как дрогнул его голос. Он ненавидел мысль, что эта тема всё ещё оставалась для него болезненной, и всё же это было так. — Я пытался всё исправить. Измениться, чтобы понравиться ему снова. Я старался делать всё, что он скажет. Пытался не обнимать его. Не петь. Терпеть беспорядок, который он оставлял. Быть незаметным, надеясь, что его раздражение со временем пройдёт и всё станет как раньше, — Доён замолчал и, сделав большой глоток глинтвейна, прямо спросил: — Считаешь меня бесхарактерным? — он посмотрел Юте прямо в глаза, но, не выдержав, тут же отвёл взгляд. Он понял, как жалко звучала его история со стороны. «Интервью, перешедшее в свидание, перешедшее в сеанс психотерапии», — он внутренне поморщился. Но Юта только пожал плечами: — Он был твоей первой любовью. В таких случаях многое прощается. Доён удивлённо посмотрел на него. Потом медленно кивнул, осознав его правоту. — Спасибо, что сказал это. — И почему вы в итоге расстались? — спросил Юта через какое-то время. — Он сделал то, что я не смог простить. Изменил мне. Я не переношу грязь, а измена — это всегда грязь. Замолчав, Доён некоторое время смотрел в окно, погружаясь в воспоминания и одновременно борясь с ними. Он немного боялся, что эмоции захлестнут его (такое часто случалось с ним прежде, особенно в первое время), и он будет выглядеть глупо. Может быть, даже расплачется. Но в какой-то момент Юта коснулся его руки и успокаивающе погладил пальцы. Этот жест вышел у него так естественно, что Доён, обычно настороженно относящийся к прикосновениям, даже не удивился. — Однажды мы поругались, и он ушёл куда-то в ночь. Вернулся под утро пьяным, и у него из кармана торчала распечатанная пачка презервативов, явно купленная вот только что, для кого-то. Он не стал отпираться. Сказал, что со мной невозможно трахаться,— поняв, что только что ляпнул, Доён в ужасе зажал рот рукой и надолго замолчал. Но Юту, кажется, такая откровенность ни капли не покоробила, и, отдышавшись, Доён продолжил, стараясь сместить фокус с последней фразы: — Я сказал ему собирать вещи, а сам ушёл, чтобы не видеть его. Когда я вернулся на следующий день, все мои вещи были разбросаны. И он разломал моё пианино. — Что? — поразился Юта. — Феноменальный мудак. Такие вообще бывают? — он снова сжал руку Доёна, горячо и крепко, но тут же отпустил. — Хочешь, я подкараулю его в тёмном переулке? Вместо ответа Доён рассмеялся, покраснев отчего-то ещё сильнее. — Доён. Я сейчас не шучу, — спокойно сказал Юта, и Доёну пришлось заглянуть ему в глаза, чтобы понять, насколько он серьёзен. Это оказалось бесполезно. — Но ты же всё-таки шутишь? — уточнил он на всякий случай. — Скажи, что да. Юта мотнул головой. — Нет. Я неплохо умею драться, вообще-то. И таких людей, как он, нужно ставить на место. Доён вздохнул. — Я хочу просто забыть его, — тихо сказал он, теперь уже сам неосознанно ища руку Юты. Робко прикоснувшись к нему в поисках поддержки, Доён отвернулся, не выдержав смущения, но Юта взял его за руку и сплёл его пальцы со своими, и Доёну стало так тепло внутри, как не было уже очень давно. — Мы расстались больше полугода назад, и всё это время я словно пробыл в каком-то сером тумане, — признался он. — Всё, что радовало меня прежде, стало мне безразлично. С ним мне было плохо, но, когда он ушёл, стало ещё хуже. Как будто он унёс с собою весь свет из моей жизни. Боже, зачем я всё это говорю? — Доён сокрушённо покачал головой, глядя в пустой бокал из-под глинтвейна и гадая, не в этом ли причина. — Потому что всем иногда нужно делиться своими переживаниями хоть с кем-то? — Юта успокаивающе погладил его руку, и Доён решил принять это объяснение. На самом деле, он был очень благодарен Юте. — Мне казалось, что я потерялся и не могу найти дорогу. И тогда я стал пытаться вспомнить, как жил до этого, — продолжил Доён. — Вспоминать, что меня радовало. Ведь было же что-то? И первым, что пришло мне в голову, была музыка. Я вспомнил, как любил петь. Но просто разучить какую-нибудь песню для себя мне показалось недостаточно. Мне захотелось сделать что-то, чего я сам от себя не ожидаю. Вроде как доказать себе, что моя жизнь может выйти за пределы привычной колеи. И я решил спеть на людях. Вообще-то, я довольно застенчивый, но мне захотелось, чтобы мой голос услышали другие. Наперекор его словам, что пою я отвратительно. Доён закусил губу, вдруг снова чуть не расплакавшись. — У тебя прекрасный голос. Очень выразительный и чистый, — вкрадчиво сказал Юта. — Всем, кто тебя слышал сегодня, просто повезло. И ты очень смелый, раз решился на это приключение. — Спасибо. Доёну было неловко от похвалы, но она его согревала. — Знаешь, я собирался сегодня напиться. Прийти домой и выпить что-нибудь крепкое, чтобы совсем ни о чём не думать, — сказал Юта. — А сейчас сижу с тобой, и это самое хорошее, что случалось со мной за очень долгое время. Доён невольно улыбнулся, а потом тихо, стыдливо произнёс: — Вообще-то, со мной тоже. Было уже поздно, кафе почти опустело, и Доён спохватился: — До которого часа это кафе работает? Юта окинул взглядом зал, где, кроме них, оставалась только ещё одна пара, и та уже собиралась уходить. — До одиннадцати, кажется. Думаю, нам тоже пора собираться. Когда они вышли на улицу, никому из них и в голову не пришло, что они могли бы сейчас разойтись по домам. Они пошли вперёд без определённой цели, Юта — с таким видом, будто ему принадлежит весь мир, Доён — следом за ним. На одной из маленьких улочек, полутёмной и безлюдной, из открытого окна на втором этаже звучала музыка, что-то ужасно старое и сентиментальное, годов пятидесятых, но Юта остановился послушать. — Эта музыка заставляет меня думать о детстве, — сказал он. — Хотя я никогда не слышал её в детстве. Странно, да? Тем, кто был детьми, когда она звучала на радио, сейчас должно быть лет по… сколько? По сто? — он рассмеялся. Его глаза, больше не спрятанные за стеклами очков, мечтательно блестели, когда он поймал взгляд Доёна. — Но она такая невинная. Как будто воспоминание об исчезнувшем мире, где дождь идёт, только когда герои грустят, и все проблемы решаются улыбками и целомудренными поцелуями. Лёгкая джазовая мелодия сменилась балладой, и Юта, встав перед Доёном, протянул ему руку. — Что ты?.. — растерялся Доён, но предложенную руку взял. Притянув его к себе, Юта положил его руки себе на плечи, а свои — ему на талию. — Ты же не собираешься?.. — натянуто засмеявшись, Доён бросил на него недоверчивый взгляд. — Собираюсь. Они стояли под неработающим фонарём, и темнота прятала их от случайных взглядов. Ладони Юты скользнули Доёну под куртку, смутив его окончательно. Они были так близко, что Доён чувствовал свежий запах парфюма Юты и тепло его тела, но Юте этого показалось мало, и он сделал ещё полшага вперёд, встав к Доёну почти вплотную. Доён опустил глаза, боясь случайно встретиться с ним взглядом. Юта начал чуть покачивать плечами и бёдрами, соблазняя Доёна двигаться вместе с ним. — Я не умею танцевать, — робко запротестовал тот. — Да брось. Если умеешь петь, значит, и танцевать у тебя получится. — Не вижу связи. — Ты чувствуешь музыку — этого достаточно для танца. И, в любом случае, танцевать медляк совсем несложно, — Юта сделал шаг в сторону, увлекая Доёна за собой. Это было странное чувство — танцевать с кем-то, тем более — с другим парнем, посреди тёмной улицы, под музыку давно ушедших времён. Юта мягко направлял его движения, и почему-то это оказалось очень приятно — стать ведомым, доверяться и подчиняться другому. — Мы странно смотримся, — сказал Доён, ещё пытаясь сопротивляться ситуации. — Здесь некому смотреть, — возразил Юта и, заметив, как Доён поёжился от холода, спросил: — Ты замёрз? — Немного, — признал тот. — Обнимемся крепче? Чтобы согреться. Доён усмехнулся, решив, что это шутка, но Юта сомкнул руки у него на спине, скользнув ладонями вдоль позвоночника, и Доёну ничего не оставалось, кроме как прижаться к нему вплотную. Они танцевали щека к щеке, и сердце Доёна колотилось так бешено, что он боялся, как бы Юта его не услышал. Одна рука Юты спустилась обратно Доёну на талию, а потом ещё чуть ниже, на поясницу, лишь чуть-чуть не дойдя до ягодиц. Это тоже было приятно. Доён закрыл глаза, борясь с эмоциями и им проигрывая. Их бёдра двигались в унисон, и Доён невольно сосредоточился на этом ощущении. — Смотри! — вдруг воскликнул Юта, остановившись, и рассмеялся. Он смотрел в небо, и, когда Доён тоже запрокинул голову, ему на лицо сразу же упала снежинка. — Снег? Сейчас? — он удивлённо раскрыл глаза. Однако это был лишь один порыв холодного ветра, принесшего горсть снежинок откуда-то из-за облаков. — Встретим Рождество вместе? — ни с того ни с сего спросил Юта. — Что? Да до него ещё почти два месяца. — Ага. Планирую заранее. Отступив на шаг, Доён посмотрел на него, изображая раздумья. — Ну даже не знаю, — протянул он. — Будешь себя хорошо вести? — Разумеется, нет, — рассмеялся Юта — и поцеловал его в губы. Доён знал, что этим закончится — может быть, даже сам провоцировал Юту, — но всё равно ахнул от неожиданности. Поцелуй был скромный, всего лишь лёгкое прикосновение губ, но у Доёна от него закружилась голова, как с ним часто случалось, и ему пришлось ухватиться за плечо Юты. После этого они пошли к Доёну. Он жил недалеко, а Юта между делом обронил, что у него дома ужасный бардак, и не расставаться же им было, когда всё только началось… Уже стоя у двери квартиры, Юта коснулся щеки Доёна, пока тот рылся в рюкзаке в поисках ключей, прислонившись плечом к косяку. Доён вопросительно взглянул на него, чувствуя, что он хочет что-то сказать. — Доён… я соврал тебе. — В чём? Они смотрели друг другу в глаза, и Юта был так близко, что у Доёна опять немного закружилась голова. Его потянуло к Юте, и он чуть было не заткнул ему рот поцелуем — для Доёна это было так странно, так несвойственно ему, что он сам растерялся. — Никакой я не журналист. Просто ты мне понравился, очень, и я решил, что это неплохой способ познакомиться. — Понятно, — кивнул Доён, глядя на губы Юты. Сказанное хоть и дошло до него, но не вызвало особых эмоций. Может быть, в глубине души он понял это уже давно. А может — слишком дорожил этим новым знакомством, чтобы всерьёз придать значение лжи Юты. — Я решил признаться сейчас, потому что, ну, знаешь, соврать ради знакомства — это одно. А обманом пробраться в чужую постель — другое. Доён снова кивнул, чувствуя, как ускользает реальность, и поцеловал Юту. Если Доён влюбился в Юту за несколько часов, то Юта влюбился в Доёна с первого взгляда. Такое случалось с ним иногда — мимолётный всплеск чувств, пара пропущенных вдохов и томительное тепло, разливающееся в груди. Не то чтобы для него это много значило. В тот день, в коридоре метро Юта остановился, среди прочих случайных прохожих, чтобы послушать, как поёт этот странный парень. Невольно обратил внимание на эмоциональную манеру исполнения и чистоту голоса. Скользнул взглядом по худощавой фигуре, подчёркнутой узким костюмом, сначала безразлично, потом — оценивающе. Отметил правильные пропорции: широкие плечи, тонкую талию, узкие бёдра и длинные ноги. Обратил внимание на тонкую шею и артистичные руки с худыми запястьями. На белизну кожи. Всмотрелся в лицо, не вполне вписывающееся в стандарты красоты, но необычное и запоминающееся. Замечать и ценить красоту Юта умел. Спрятав руки в карманах куртки, он наблюдал за уличным певцом, который, кажется, забыл о мире вокруг, и это тоже было красиво — то, как он пропускал через себя все эмоции, полностью отдаваясь музыке. Юта невольно затаил дыхание. Песня отозвалась в его душе, как будто этот незнакомый парень пел про него, и ему стало любопытно: мог ли певец понимать эту песню так же, как Юта, или он вкладывал в неё совсем другой смысл? Могли ли они быть похожи — или были совсем разными? Юта подумал, что непременно должен это выяснить. Остальное было делом техники. Юта умел нравиться людям — и, более того, западать в душу. Он знал, что нужно говорить, когда улыбаться и как смотреть, чтобы собеседник почувствовал себя особенным. Знал, как вызвать доверие. Юта умел и любил соблазнять, шла ли речь о дружбе или о сексе. В том, что и здесь он сможет подобрать нужный ключик, Юта не сомневался. Его ложь сработала, как и должна была: парень из перехода хоть и смутился, но был явно польщён таким вниманием. Потом — беседа, в ходе которой Юта лишь внимательно слушал все секреты, которые Доён так легко выбалтывал о себе. Прогулка по ночному городу и — словно вселенная решила подыграть намерениям Юты — музыка на тёмной улице, а за ней, как небесное благословение, невесть откуда взявшийся снег. Всё шло лучше не придумаешь. Что оказалось для него неожиданностью, так это то, как быстро он перестал играть роль. Как быстро забыл о том, что сначала собирался всего лишь немного узнать о Доёне – и, может быть, провести с ним ночь. Когда они стояли у двери его квартиры и Юта признался в своей лжи, а Доён вместо ответа поцеловал его, Юту окатило волной такой невозможной нежности, что он, впервые за долгое время, забыл о первоначальном плане, да и обо всём остальном тоже. Целовался Доён так же, как и пел: вкладывая всего себя. Поцелуй закончился вместе с воздухом в лёгких, и ещё какое-то время они стояли рядом, дыша друг другу в губы. — Кажется, я выронил ключи, — сказал Доён. — Да? Ну так подними. Доён кивнул. Как-то по-детски держась на рукав Юты, он наклонился за ключами и чуть не упал. — Ты в порядке? — Юта придержал его за плечо. — Просто закружилась голова. — От глинтвейна? — Кажется, нет. От поцелуя. Со мной такое бывает. Скажешь, что это мило, и я тебе врежу. Юта рассмеялся, подняв руки: — Молчу. Однако это и вправду казалось ему милым. Он подумал, что должен однажды непременно зацеловать Доёна, чтобы он не мог стоять на ногах и пришлось бы подхватить его на руки. Доён возился с замком ужасно долго, что было и неудивительно: его пальцы дрожали так, что Юта это видел. В квартире едва ощутимо пахло чем-то приятным, как в дорогих магазинах, и Юта невольно подумал, что, похоже, чутьё его не обмануло и Доён из тех людей, которые испытывают необходимость создавать вокруг себя уют. В спальне Юта сразу повалил Доёна на кровать, заправленную настолько идеально, что на миг ему показалось преступлением заниматься на ней сексом. Нужно было, наверное, сначала раздеться, расправить кровать и лечь под одеяло и лишь потом, едва дыша и вздрагивая от прикосновений, заняться сексом так, словно для них обоих это был первый раз в жизни. Но Доён об этом не думал. Притянув к себе Юту для нового поцелуя, он раздвинул под ним ноги и прижался к нему пахом. Однако, когда в ответ Юта толкнулся своим давно уже твёрдым членом в тепло его бёдер, Доён ахнул и испуганно вцепился в его плечи, как будто только сейчас осознал происходящее. Доён был само противоречие — и в этом он оказался идеален. Юта всегда хотел от своих партнёров противоположных вещей: с одной стороны, ему нужно было завоёвывать и соблазнять, с другой — видеть, как его любовники сходят с ума от желания к нему. У Доёна и то, и другое выходило совершенно естественно. Он был чувственным — и застенчивым, сдержанным — и полным желания. Он дрожал под руками Юты, когда тот дотрагивался до его обнажённой кожи, ахал и вскидывался от нескромных поцелуев и нежных укусов. Гладил тело Юты через одежду, забывшись, хватал за самые нескромные места, приникал поцелуями к его шее и пробовал языком кожу — и тут же отстранялся, испугавшись сам себя. — Ты великолепен, — шептал ему Юта, и Доён стонал от его комплиментов. Первым без одежды остался Доён. Юта уложил его на кровать, провёл руками по его гладкому телу, от лица до согнутых коленей. В тусклом свете с улицы его кожа казалась призрачно белой, как снег в сумерках. На ней ярко выделялись два тёмных пятна сосков, маленькая впадинка пупка и возбуждённый член, который Доён всё пытался прикрыть, но Юта каждый раз отводил его руки. — Не стесняйся. Ты очень красивый, — сказал Юта. Доён отвернулся, нервно засмеявшись, но потом внимательно взглянул на Юту и попросил: — Ты тогда разденься тоже. Юта улыбнулся. — Я уж думал, ты не попросишь. Избавившись от одежды, он лёг рядом с Доёном, наблюдая за ним. Приподнявшись на локте, Доён окинул Юту робким любопытным взглядом, пытаясь скрыть восхищение, которое всё же поблёскивало в его глазах. Закусив губу, он нерешительно коснулся его татуировки в виде пера (Юта заметил, как при этом дёрнулся его член), скользнул рукой до пупка, ощупывая пирсинг, и дальше, по бабочке на левом боку. Юта привык к тому, что его любовники подолгу разглядывали татуировки, и не мешал теперь это делать Доёну. Его прикосновения были невесомыми, какими-то благоговейными, и его руки снова чуть дрожали. Это отличалось от того, к чему привык Юта, от похотливых взглядов и грубых прикосновений, против которых Юта, впрочем, тоже не возражал. Прикрыв глаза, Доён застонал и прижался губами к пирсингу. Юта резко вздохнул, и, должно быть, от этого тихого звука Доён снова потерял контроль. Он начал без разбору целовать Юту, пробовать его кожу горячим языком и щекотно тереться об него щеками и носом. — Ты как кот! — рассмеялся Юта. Доён тут же смутился, замер, но Юта не дал ему отстраниться — обняв за плечи, он подтянул его к себе для нового поцелуя, и Доён расслабился. Скользя руками по его телу, Юта перевернул Доёна на спину, сам оказавшись сверху. Доён смотрел на него широко раскрытыми, пьяными от желания глазами, его волосы растрепались, и весь вид был какой-то ошеломлённый. Юте это нравилось — и ещё больше понравилось, как изменилось его лицо, когда, нежно подготовив его пальцами, он вошёл в него, сразу до упора. Доён раскрыл рот, как будто хотел закричать, но ему не хватило воздуха. Его грудная клетка вздымалась часто и высоко. Сначала они оба замерли, Юта — наслаждаясь ощущением, Доён — привыкая и приходя в себя. Потом Доён двинул бёдрами, чуть меняя угол, и сам же громко застонал. От его стона Юту обожгло желанием. Он стоял на коленях, крепко удерживая бёдра Доёна практически на весу, и в этой позиции Доён был полностью в его власти, как Юта любил, а Юта мог любоваться его выразительным лицом, его стройным гибким телом — и местом, где в него входил член. Юта старался быть нежен — ему казалось, что это именно то, что должно понравиться Доёну. Доён задыхался, ловил губами воздух и закусывал костяшки пальцев, безуспешно пытаясь сдержать слишком громкие стоны. В какой-то момент Юта заметил, как он подкидывает бёдра, пытаясь сделать толчки более резкими. Удивлённый, Юта усмехнулся про себя — и стал двигаться ещё более медленно и осторожно, вынуждая Доёна признаться в том, что ему было нужно. Его расчёт сработал. Бросив на Юту несчастный взгляд, Доён спросил, боясь вдохнуть: — Можешь… жёстче? — Могу, — ухмыльнулся Юта и начал трахать его глубокими, быстрыми рывками. Доён вскрикнул. Он хватался за руки Юты, сжимающие его бёдра, и, уже очевидно близкий к оргазму, прошептал: — Обними меня. Уложив его на кровать, Юта сжал его в объятиях, целуя в раскрытые губы, и Доён обхватил ногами его бёдра, позволяя входить глубже. Он совсем потерялся в удовольствии и наконец-то перестал сдерживаться. Вцепившись пальцами в плечи Юты, он расплакался — и кончил, выгнувшись всем телом. От его удовольствия у Юты на мгновение потемнело в глазах, и, войдя в него так глубоко, как только возможно, он с тихим рыком кончил тоже. Потом, когда они лежали рядом, пытаясь отдышаться и приходя в себя, Юта нашёл под одеялом руку Доёна, и тот крепко сжал его пальцы и, так и держась за него, уснул. Той ночью они заснули плечом к плечу, а проснулись в объятиях друг друга. Доён лежал, уткнувшись Юте в подмышку и обняв его поперёк груди, а Юта одной рукой обнимал его за спину, а другая покоилась в шёлковых волосах у него не затылке. Как они оказались в этой позе, никто из них не помнил, и в первое мгновение они оба смутились. Доён попытался выбраться из рук Юты, который, ещё сонный, поначалу отпустил его, но потом, сообразив, что лежать с мягким и тёплым Доёном под боком гораздо лучше, тут же притянул его обратно. Возражать Доён не стал. То, что Юта сразу начал жить с Доёном, ими обоими воспринялось как что-то само собой разумеющееся. Они ничего не обсуждали, просто провели выходные вместе, а в понедельник вечером после работы Юта приехал к Доёну домой, и только увидев его на пороге, Доён подумал, что всё могло случиться не так, Юта мог поехать к себе, и удивился, что это не приходило ему в голову раньше. Юта принёс с собой совсем немного вещей, явно не собираясь на полном серьёзе заморачиваться с переездом, однако Доёну довольно быстро начало казаться, что они буквально заполонили его квартиру. И гардероб Доёна, и его жилище были сплошь неброских чёрно-серо-белых тонов, и вещи Юты выделялись в этом монохроме яркими пятнами цвета. Сиреневая зубная щётка в ванной. Кричаще розовый свитер. Жёлтая домашняя футболка, валяющаяся поперёк идеально заправленной кровати. Красные трусы, забытые на полу. Доён думал, что его, нетерпимого к любому беспорядку, это должно было раздражать. Однако, натыкаясь на вещи Юты, забытые в самых неподходящих местах, он улыбался. Юта и сам был похож на яркое пятно в жизни Доёна. Такой харизматичный и уверенный в момент их первого знакомства, в быту Юта оказался по-детски неуклюжим и рассеянным. Он постоянно что-то проливал, ронял, оставлял не на месте и потом не мог найти. Доён, в глубине души всегда испытывавший необходимость о ком-нибудь заботиться, беззлобно отчитывал его, убирал за ним беспорядок и следил за тем, чтобы хотя бы поесть нормально он не забыл. Юта принёс с собой радость. С ним всё становилось лёгким и несерьёзным; с ним Доён снова начал смеяться, хотя прежде ему иногда казалось, что он уже забыл, как это делается. Однажды утром Доён наблюдал сцену, подобные которой теперь происходили в его доме регулярно: Юта налил себе кофе и тут же, потянувшись за печеньем, толкнул кружку, расплескав содержимое. Чертыхнувшись, он принялся рыться на кухне в поисках бумажных полотенец, которые стояли прямо перед ним, попутно перевернув стоявший на столе кактус. Чертыхнувшись ещё раз, он поставил кактус на место, заметил всё-таки полотенца и, отмотав чуть ли не половину рулона, попытался вытереть стол, но так увлёкся, что толкнул рукой кружку второй раз и разлил всё окончательно. Доён, который до того стоял незамеченным у двери, тихонечко сполз по стене от хохота. Только тут Юта обратил на него внимание. — Вот прям так смешно, да? — едко поинтересовался он. Доён кивнул, чувствуя, как от смеха на глаза наворачиваются слёзы, и не помня, когда в последний раз он так смеялся. Оставив салфетку, Юта подошёл к нему и буквально навис над ним. — Значит, смеёшься надо мной? — А нельзя? — с трудом совладав с дыханием, спросил Доён. Юта наклонился, глядя ему прямо в глаза. От его взгляда защекотало под ложечкой. — Нехорошо смеяться над человеком, попавшим в затруднительную ситуацию, тебе не кажется? — И что, проведёшь теперь со мной разъяснительную беседу? — спросил Доён. — Или сразу накажешь? Ухмыльнувшись, Юта подхватил Доёна — и перекинул себе через плечо быстрее, чем Доён успел сообразить, что происходит. Это было неожиданно — и тоже очень смешно. Хлопнув его по заднице, Юта потащил его в спальню и там бросил на кровать, забравшись сверху. — Как ты относишься к телесным наказаниям? — спросил он, не спуская глаз с лица Доёна, и наверняка уловил, как у него на несколько секунд замерло дыхание. После этого глупо было пытаться сделать вид, что слова Юты оставили его равнодушным, и Доён, внутренне задрожав, что часто с ним случалось, когда Юта был рядом, сказал: — Если это сделаешь ты, то я не против. Юта потёр подбородок, задумчиво глядя на Доёна, который теперь лежал, не шевелясь и не пытаясь прикрыть стояк, возникший после упоминания телесных наказаний. Недобро улыбнувшись, Юта перевернул Доёна на живот и задрал на нём футболку, натянув её ему на голову. Доён невольно попытался выпутаться, но Юта положил руку ему на шею, прижимая к кровати, и Доён замер. Кончиками пальцев Юта скользнул вдоль позвоночника вниз, вызвав волну мурашек. Дойдя до пояса штанов, он стянул их вместе с трусами, обнажив ягодицы. Доён снова зашевелился, попытавшись выбраться из футболки, чтобы взглянуть на Юту. — Лежи смирно, — скомандовал тот и крепче прижал его к кровати. — Ты же не собираешься?.. — пробормотал Доён, не до конца веря в происходящее. Юта огладил его ягодицы, по очереди сладострастно сжал их — и шлёпнул. Доён вздрогнул всем телом. Это было больно, но не слишком. Куда сильнее это возбуждало, хотя прежде Доён не подозревал у себя таких наклонностей. Юта шлёпнул его снова, и Доён вжался в кровать членом, чувствуя, как пульсирует в нём кровь. Ему казалось, что он позволяет Юте делать с собой что-то запретное, и от этого становилось стыдно. Юта шлёпал его снова и снова, заставляя чувствовать себя беспомощным и развратным. С каждым ударом Доён тёрся бёдрами о постель, и это ещё больше раззадоривало его желание. Ему казалось, что он ощущал всё своё тело, каждый миллиметр разгорячённой кожи, ощущал прикосновение простыни к груди и животу, ощущал, как трутся об неё соски, как горят напряжённые ягодицы и сжимается чувствительный после прошлой ночи анус. Не выдерживая всего этого, он захныкал, уткнувшись лицом в матрас. Юта положил руку ему на поясницу, и Доён вздрогнул ещё раз. Вся его нервная система была на взводе. — Раздвинь ноги, — приказал Юта. Доён подчинился, сладко задрожав от понимания своей беззащитности. Почти сразу в него вошли два смазанных пальца Юты. Тихонько застонав, Доён сжался на них, втайне наслаждаясь ощущением, но пальцы быстро выскользнули из него. Юта лёг на него сверху, прижав его к кровати. Доён закусил губу, надеясь сдержать стон, но это не помогло — когда Юта вошёл в него, он вскрикнул, громко и неприлично. Он никогда не слышал, чтобы его собственный голос так звучал. Над его ухом Юта хохотнул, довольный собой. Он начал трахать Доёна быстро и бесцеремонно, а Доён в ответ не мог удержаться и оттопыривал задницу, насаживаясь на его член, совсем ничего не соображая от желания. Они кончили вместе, оргазм Доёна был такой силы, что на некоторое время он будто выпал из реальности. Потом же, когда он пришёл в себя, на него нахлынул жгучий стыд. Выпутавшись из футболки, он взглянул на мокрое пятно под собой и на Юту, лежащего рядом с блаженной миной на лице, и принялся торопливо натягивать на себя штаны, надеясь слинять быстрее, чем Юта обратит на него внимание, но не успел. Поймав, Юта прижал его к себе и, перебирая его волосы, начал нашёптывать ласковые словечки, с каждым разом всё более и более дурацкие. — Мой маленький кролик, — сказал он под конец, и Доён, расхохотавшись, перестал вырываться. По собственному признанию Юты, секс был лучшим способом разрешения конфликтов в паре. Может быть, даже единственным по-настоящему удачным способом, потому что не превращал отношения в скуку. Юта любил секс. Доён не вполне мог сказать о себе то же самое. Для него секс был важен лишь как часть отношений. Когда с бывшим любовником всё стало расклеиваться, он перестал по-настоящему получать удовольствие от секса, ощущения стали поверхностными, а оргазмы — блёклыми. До того вечера, как они познакомились с Ютой, Доён вообще не относил себя к числу людей, способных привести к себе домой человека, с которым познакомился несколько часов назад, и провести с ним сногсшибательную ночь. Их первый секс сильно изменил его восприятие себя, и, наверное, если бы Юта тогда ушёл, не захотев продолжать их знакомство, Доён почувствовал бы себя потерянным. Но Юта остался с ним, и оказалось, что они подходят друг другу идеально. Юта считал странным, что Доён, такой горячий с ним постели, сомневался в своей сексуальности. — Тебе правда нравится со мной? — спросил Доён как-то раз, когда Юта уже был в нём, и этот вопрос прозвучал так по-детски трогательно, что Юта принялся зацеловывать его лицо. — Боже, да ты идеальный любовник, — прошептал он между поцелуями. Лишь на следующее утро, когда они лежали в постели и болтали, ленясь вставать, Юта узнал, откуда взялся этот вопрос: — Мой бывший говорил мне, что со мной скучно… особенно в сексе. Что я как манекен. И, после того как мы расстались, мне казалось, что даже если я начну с кем-то встречаться, то после секса… ну, я стану ему неинтересен. Юта повернулся набок, чтобы видеть Доёна, который в этот момент старательно смотрел в окно. — Знаешь, рано или поздно я всё-таки найду твоего бывшего и объясню ему, в чём он был не прав, — усмехнулся Юта, однако его шутливый тон прошёл мимо Доёна, который погрузился в безрадостную часть своего «я», и Юте пришлось ответить серьёзно. — Но, по правде сказать, я не знаю, как всё у вас было. Может быть, вы просто не подходили друг другу и то, что меня в тебе восхищает, ему было неприятно. Или же с ним ты был другим. Если ваши отношения испортились, вполне возможно, что и сексом ты занимался не так охотно, как со мной. Ну или он просто говорил это, чтобы сделать тебе больно. Чтобы ты поверил, что никто тебя не захочет, и боялся уйти от него. Я почти уверен в последнем варианте, на самом деле. Под одеялом Юта нашёл его руку, и Доён, всё-таки повернувшись к нему, слабо улыбнулся. Юта же почувствовал себя так, словно в лице Доёна выиграл приз. Юта не преувеличивал, когда сказал Доёну, что он идеальный любовник. Секс с ним был непохож на секс с другими. Вначале Доён всегда смущался, как в первый раз, и лишь потом входил во вкус. Юте такое нравилось. Он ценил каждый отвоёванный у Доёна стон или вскрик. Улыбался тому, как Доён задерживал дыхание, кусал губы, подушку или собственное запястье, чтобы не стонать слишком громко — и как мало это помогало. Юта любил дразнить его, не давая кончить, когда Доён уже приближался к оргазму и был готов умолять. Юте нравилось видеть, как для Доёна становились неважными скромность и все его зажимы, когда дело доходило до удовольствия. И особенно нравилось, когда в конце Доён плакал, даже если секс был весёлым и беззаботным. Их секс был для Юты игрой, в которой он всегда выигрывал. А выигрывать Юта любил. Юта вообще любил в Доёне всё: его внешность и характер, его манеру двигаться и одеваться, его привычки и множество мелких деталей, которые Юта так хорошо умел подмечать, и иногда ему казалось несправедливым, что сам Доён не понимает, какой он удивительный. Юта говорил ему комплименты. Поначалу Доён смущался даже от самых простых из них, но постепенно привык, и Юте хотелось верить, что со временем он и сам увидит, что всё это правда. Юта ловил его за руку и, прижавшись губами к тонким пальцам, говорил: — У тебя такие красивые руки. Доён прятал взгляд и натянуто улыбался. Юта обнимал его за талию, с откровенным наслаждением проводил рукой по изгибу его тела и шептал на ушко: — Ты как модель. — Не говори глупостей, — смеялся Доён и смущённо потирал нос. — Обожаю твой запах, — говорил Юта и, поймав Доёна посреди улицы, прижимался носом к его шарфу, пахнущему цветами и свежевыстиранным бельём, пахнущему самой чистотой, и держал, пока Доён не начинал отбиваться. — Люблю твою улыбку, — сказал Юта как-то раз, но Доён тут же прикусил губу и перестал улыбаться. Тогда Юта поймал его лицо в ладони, мягко развернув к себе, и прижал большие пальцы к уголкам губ. Доён заулыбался снова. — Вот так. Тебе очень идёт, — решил Юта и после этого, когда снова хотел увидеть Доёна улыбающимся, касался уголков его губ. В другой раз Юта залюбовался его шеей. — Мне нравится смотреть, как двигается твой кадык — вот как сейчас, когда ты волнуешься. Доён прикрыл шею рукой, покраснев. — Почему ты всё время смущаешься? — спросил Юта, убирая его руку от шеи и целуя в ярёмную впадину. — Мне это кажется глупым — говорить друг другу такие вещи, — признался он. — Но почему? Ведь это важный опыт в отношениях — узнавать, что в тебе любят. Кто ещё скажет тебе, какие у тебя красивые губы… — Вовсе они не красивые. Обычные. — Красивые. В доказательство, Юта начал его целовать, касаясь его губ коротко, словно в шутку, но от этих поцелуев голова кружилась как от настоящих, и желание спорить у Доёна отпало. В тот раз Юта решил довести разговор до логического финала, и сделать это в спальне. Уложив Доёна на кровать, он продолжил целовать его, не пуская в ход язык, и, отстраняясь, обводил его рот кончиком пальца. Доён смотрел на него, как зачарованный, и, кажется, по глазам читал всё, что Юта хотел бы ему сказать. Не торопясь, Юта начал раздевать Доёна, который на этот раз смущался больше обычного. Он пытался закрыться руками и натянуть на себя одеяло, но Юта пресекал все его попытки. — Не мешай мне любоваться тобой. Доён засмеялся, откинув голову на подушку, и, в конце концов, сдался. — Вот так, — Юта огладил его лицо, убирая волосы назад. — У тебя красивый овал лица. Удивительные глаза, особенно сейчас, когда они такие тёмные от желания. Такая нежная кожа, что я хотел бы зацеловать тебя всего целиком. Склонившись к нему, Юта запечатлел несколько невесомых поцелуев на его шее. — Люблю твою шею. И эти хрупкие ключицы… — Юта обвёл пальцами выступающие тонкие косточки и впадинкии за ними. — Мне нравится, каким элегантным выглядит твоё тело без одежды. Твоя линия плеч. Изгиб талии. Худой живот с этой крохотной ямочкой пупка. Узкие бёдра. Юта прижался к его животу лицом, заставив Доёна захихикать от щекотки. Его член был совсем рядом, и Юте показалось невозможным обойти его вниманием. — Он мне тоже нравится, — ухмыльнулся он и прижался губами к влажной головке. Доён вздрогнул всем телом и, едва дыша, признался: — Я чуть не кончил. Юта рассмеялся. Слизнув с губ попавшую на них смазку, он огладил его бёдра, скользнул пальцами до колен и накрыл их ладонями. — У тебя красивые колени. Правильной формы. Тонкие щиколотки, — Юта повёл руками ниже. — Я почти могу обхватить их пальцами, — сказал он, пробуя сделать это. — Длинные тонкие ступни и ладони. Юта погладил тыльную сторону его ступней, потом — ладоней. Прижав его руки к кровати, Юта лёг на него сверху. Доён рвано вздохнул, приподняв голову, но тут же уронил её обратно на подушку. Юта коснулся губами его шеи, нашёл то место, где отчётливее всего ощущался пульс, и всосал небольшой участок кожи, оставляя на шее Доёна маленькое украшение. Снова сев на кровати, между его разведённых ног, которые Доён больше не пытался свести, Юта, поглаживая внутреннюю сторону бёдер, произнёс: — Таким ты мне нравишься больше всего. Без одежды, без стыда. По глазам Доёна он видел, как для него всё это было непросто — и как он готов был преодолевать своё смущение ради Юты, ради того, чтобы лежать под его внимательным взглядом, и это Юте в нём тоже нравилось. Не желая разрушить возникшую между ними атмосферу, Юта в тот день был очень нежен, когда они занялись сексом. Доён на этот раз не просил его быть грубее, он только обнимал Юту и тянулся за поцелуями, и Юта охотно целовал его, снова и снова, медленно и глубоко входя в его податливое тело и срывая с его губ громкие стоны. После этого раза Доён перестал отказываться от комплиментов, только по-прежнему краснел, когда Юта слишком долго и внимательно смотрел на него. Поселившись у Доёна, Юта практически перестал бывать в своей квартире. Изредка заезжал за вещами и торопился уйти, обычно не задерживаясь больше чем на десять минут. Он ловил себя на чувстве, будто эта квартира никогда ему не принадлежала. Будто он очутился в ней случайно, и вечный беспорядок был не его рук делом, а отсутствие уюта никак не соотносилось с его неуспокоенностью. Возвращаясь к Доёну, в его любовно обставленное жилище, где всё наводило на мысли о некоей внутренней чистоте, Юта бросал свою сумку с вещами под кровать — и делал вид, что именно здесь его дом. Доён, конечно, сказал бы, что так оно и есть. Но в глубине души Юта всегда помнил, что это было ложью. После таких походов домой Юта буквально лип к Доёну, обнимая его, не отходя от него ни на шаг, греясь его теплом. Доён же, кажется, ничего не замечал, и только прижимал его к себе как будто бережнее обычного. Всё это время Доён продолжал заниматься музыкой и разучивать новые песни. В его маленькой светлой гостиной у окна стояло белое пианино, за которым он проводил по нескольку часов каждую субботу и воскресенье, а иногда и вечера в рабочие дни. Однажды, пока Доёна не было дома, Юта украсил эту комнату золотистыми гирляндами. — И почему мне самому это в голову не пришло? — удивился Доён, счастливый и немного гордый тем вниманием, которое к нему постоянно проявлял Юта. Обняв его со спины, Юта сказал: — Я хотел сделать это место ещё уютнее. — У тебя получилось, — Доён погладил его руки, прислонившись к его груди. — Я знаю, что не должен постоянно говорить о нём, но мой бывший ненавидел, когда я занимался музыкой. С самого начала. Мне кажется, он ревновал меня или что-то вроде того. — Как я уже сказал: феноменальный мудак. Доён кивнул, а потом робко спросил: — Юта… а какой была твоя первая любовь? Юта знал, что рано или поздно Доён спросит об этом. Он ответил не сразу. Не обо всём в своём прошлом он хотел рассказывать, но и врать Доёну не хотел. — Короткой, — сказал он. — Короткой? — Да. Я тогда был подростком, и мы с родителями прожили месяц на море в другом городе. И там я встретил его — и влюбился без памяти. Я и до этого испытывал что-то подобное, но не такой силы. Мы были без ума друг от друга. Мечтали о том, как будем всегда вместе. Старались не думать о разлуке, но договорились, что, когда это всё-таки случится, мы будем переписываться и присылать друг другу фотографии каждый день, пока не станем взрослыми и не съедемся. А потом этот месяц закончился, и я уехал, и мы перестали общаться. — Вот как, — Доён закинул голову Юте на плечо. — Значит, несчастливая подростковая влюблённость. Знаешь, я иногда жалел, что у меня такого не было. Я, должно быть, поздно повзрослел, да и потом пытался завязать отношения скорее потому, что они были у всех, чем из-за внутренней необходимости. Доён уткнулся носом Юте в шею, и тот поцеловал его в макушку. О чём Юта умолчал, так это о том, что, едва вернувшись к себе в город, он заблокировал номер своей первой любви, а ещё через месяц — влюбился снова. Юта влюблялся быстро и, что хуже, иногда больше чем в одного человека сразу. Он не хотел, чтобы Доён об этом знал. Он верил, что теперь всё будет по-другому — или, если нет, всё равно не было смысла заранее омрачать их отношения неуверенностью в будущем. Юта любил слушать, как Доён занимается музыкой. Он устраивался на диване или прямо на полу, где посреди комнаты лежал толстый ковёр, словно специально для этого постеленный, читал какую-нибудь книгу, наблюдал за Доёном или просто смотрел в окно. В такие минуты его охватывало спокойствие и становилось тепло. Как будто он наконец-то нашёл дом. Как будто здесь было его место. Доёна его присутствие тоже радовало, Юта видел это, когда, прервав игру, Доён оглядывался на него и всё его лицо как будто озарялось изнутри. В другие разы Доён в шутку прогонял его, особенно если Юта приходил в расстёгнутой рубашке или вовсе без неё, в одних домашних штанах, держащихся так низко на бёдрах, что Доёну открывался прекрасный вид на обе его татуировки и тёмную дорожку волос. — С тобой невозможно сосредоточиться! — возмущался Доён. Возмущение было притворным, а притворяться Доён толком не умел и оттого постоянно смеялся. — Тогда сосредоточься на мне, — невозмутимо отвечал Юта, садясь у его ног, и иногда Доён всё-таки отправлял его одеться, а иногда, страдальчески вздохнув, продолжал играть, и тогда Юта сидел, прислонившись головой к его бедру, а Доён время от времени рассеянно проводил пальцами по его волосам. — А ты ещё будешь петь на публике? — спросил Юта как-то. Доён задумался. — Если честно, я об этом не думал — в моей жизни и так стало слишком много ярких впечатлений. — Мне кажется, тебе нужно спеть ещё. Ты казался таким счастливым там, в метро. Настоящим. Как будто позволил всем видеть своё истинное «я». То, которое обычно вижу только я, когда мы занимаемся сексом. — Извращенец! — возмутился Доён и дал ему шуточный подзатыльник. Но потом, вздохнув, тихо сказал: — На самом деле, мне тоже нравилось петь перед незнакомыми людьми. Я и сам не ожидал, насколько. Они выбрали для этого субботний день, туманный и мечтательный. На этот раз Доён пел в парке, снова собрав вокруг себя небольшую публику. Юту немного удивляло, как такой достаточно застенчивый человек, как Доён, ни капли не стесняется петь на людях. Доён говорил, что это дело привычки — в детстве он много выступал на конкурсах, но Юте казалось, что было здесь что-то ещё. Может быть, думал он, пение было для него естественным способом выражения себя, таким же привычным, как возможность говорить. Стоя чуть в отдалении, вместе с другими слушателями, Юта любовался им. Полностью в чёрном, Доён одновременно выделялся в белизне этого дня и сливался с его настроением. Его глаза были закрыты почти всё время (как во время секса), и руки дирижировали разворачивающейся мелодии. Он был таким же, как в тот первый вечер, когда Юта влюбился: искренним, эмоциональным и открытым всему миру. — А он классно поёт, — сказала Юте остановившаяся рядом девушка. — Вы знаете название песни? Я никак не могу вспомнить. Юта скользнул по ней взглядом — миниатюрная, большеглазая, с нежно-розовыми губами и рыжими кудряшками, торчащими из-под нелепой шапки с оленями, — и вдруг подумал, что именно такие девушки ему всегда нравились. Он отвернулся и как можно безразличнее сказал: — “Falling”. Гарри Стайлз. — О, точно. Спасибо. Юта чувствовал на себе её заинтересованный взгляд и продолжал его игнорировать, хотя ему хотелось обернуться и улыбнуться ей в ответ. Раскрасить это утро капелькой флирта. Но вместо этого он делал вид, что полностью увлечён песней Доёна, и девушка растворилась где-то в туманных аллеях парка. Когда Доён допел, Юта, а следом и ещё несколько человек, ему зааплодировали. Доён рассмеялся и изобразил шуточный поклон. Подойдя к Юте, он взял его за руку на глазах у всех и пошёл с ним к выходу из парка. Рядом с таким Доёном Юта буквально млел. Проснувшаяся в нём спокойная уверенность в себе очаровывала, и Юта чувствовал себя глупо влюблённым. Он был неспособен думать ни о чём другом. Он не выпускал руку Доёна из своей, ловил его взгляд и прижимался к нему боком. Они шли по улицам, много смеялись и говорили обо всём подряд, и несколько раз, на зависть другим прохожим, Юте удалось поцеловать Доёна на виду у всех. Действуя на уровне инстинкта, которому невозможно было противиться, Юта неосознанно соблазнял его вновь, и Доён, такой артистичный и раскрепощённый в тот день, охотно ему подыгрывал, то поддаваясь на его флирт, то дразня и не даваясь в руки. Когда они пришли домой, Юта усадил его в кресло и, глядя в глаза, сказал: — Знаешь, я тоже выступал перед людьми. — Правда? И что ты делал? — Доён спросил это безо всякой задней мысли, однако от изучающего и в то же время загадочного взгляда Юты по его коже пробежали мурашки. — У меня было довольно разнообразное прошлое. Я кем только не работал. Доён подался вперёд, пытаясь по лицу Юты понять, к чему он ведёт. — Одно время даже танцевал стриптиз, — сказал Юта небрежно. — Я не понимаю, когда ты серьёзен, а когда шутишь. Сейчас ты же шутишь, да? — спросил Доён, хотя, на самом деле, был уверен, что нет. — Нет. У меня даже записи остались. Хочешь посмотреть? — Юта улыбнулся, всё так же неотрывно смотря ему в глаза. — Нет. Не хочу. Я не любитель такого. — А вживую? — Нет! Меня не возбуждают такие вещи, — Доён почувствовал, что краснеет. — Врёшь, — спокойно сказал Юта. Доён бросил на него умоляющий взгляд, но Юта только подмигнул ему: — Споёшь мне? — Нет! Доён смущённо рассмеялся. Перед ним Юта уже обнял себя за бёдра и начал понемногу изгибаться, то пряча взгляд под ресницами, то обжигая им Доёна. — Ну же, Доён. Без музыки совсем не интересно. И Доён запел — ту первую песню, после которой они познакомились, “idontwannabeyouanymore”. Плавно крутя бёдрами, Юта неторопливо расстегнул кофту и скинул её на пол. Его движения были медленными, соблазнительными — ничего похожего на обычный стриптиз в представлении Доёна. Юта танцевал, чтобы понравиться только ему. На этот раз голос Доёна дрожал. Иногда ему едва хватало дыхания, и он даже не пытался вспомнить слова, просто напевал мелодию. Запрокинув голову, Юта запустил руки себе под футболку, поглаживая себя, понемногу задирая подол и открывая пирсинг и татуировки. Сколько бы раз Доён ни видел их раньше, его всё равно охватывало волнение. Юта скользнул руками выше, до шеи, нежно сжимая своё горло и облизывая губы. Футболка задралась почти до сосков, и, подразнив Доёна ещё немного, Юта снял её. Он небрежно повернулся, давая Доёну рассмотреть себя со всех сторон, запустил пальцы в волосы, как это любил делать Доён, и прогнулся в спине. Доён судорожно сжал пальцы. Юта погладил ладонями свою грудь, сжав соски между пальцами — Доён заметил, как его тело едва заметно вздрогнуло: должно быть, он и сам не ожидал, что ощущение окажется таким интенсивным. Покачивая бёдрами, он подошёл к Доёну. Наклонившись, положил руки поверх его запястий и заглянул в глаза. Петь Доён перестал — у него перехватило дыхание. Улыбнувшись, Юта раздвинул ему ноги и встал между них. Доён шумно сглотнул. Ему казалось, что от Юты буквально исходит жар. Встав прямо, Юта продолжил пританцовывать, медленно расстёгивая ремень джинсов. Доён невольно потянулся к нему, но Юта увернулся от его рук. Расстегнув джинсы, Юта сбросил их на пол и непринуждённо перешагнул через них. На нём были красные трусы, и Доён прикусил язык, глядя на его эрегированный член под тонкой тканью. Юта снова подошёл к нему и неторопливо опустился на колени между его ног. Поняв, чего он хочет, Доён невольно попытался отодвинуться, но Юта провёл ладонями по его бёдрам и уверенно начал расстёгивать ширинку. Доён тихо застонал, хотя Юта ещё ничего не делал. Он смотрел на его пальцы; смотрел, как Юта запустил руки под ткань брюк и прихватил пояс трусов, стягивая их вниз. Юта склонился так близко к его бёдрам, что член Доёна легонько шлёпнул его по губам, когда Юта стащил с него трусы. У Доёна захватило дух, Юта же остался невозмутим. Он начал обводить плоть Доёна языком, лаская, как ласкал его язык во время поцелуев. От удовольствия у Доёна на миг потемнело в глазах. Бросив на него жаркий взгляд из-под ресниц, Юта отстранился и спросил: — Ты хочешь кончить мне на лицо или в рот? Доён издал нечленораздельный звук, как будто разучился говорить, потом, совладав с собой, сказал: — В рот. И замер, не дыша. — Тогда можешь не предупреждать, — усмехнулся Юта и заглотил его член сразу до основания. Это оказалось хорошо до безумия. Доён вцепился в подлокотники кресла и стонал в голос, не в силах сдерживаться. Голова Юты двигалась у его паха, длинные красные волосы щекотно касались его кожи, и это зрелище добавляло остроты ощущений. Доён кончил Юте прямо в глотку, и первые несколько секунд ему не верилось, что это действительно произошло. В последний раз скользнув по члену губами, Юта выпустил его изо рта и поднял взгляд на Доёна. Его губы были непристойно влажными и красными, а глаза — тёмными-тёмными. Взяв его лицо в ладони, Доён поцеловал его и зажмурился, почувствовав свой вкус, — это было не противно, но так интимно, что пугало. Юта скользнул языком очень глубоко ему в рот и тут же отстранился. Обняв его за плечи, Доён сел рядом на пол и прижался к нему лбом. Они оба пытались отдышаться. Несмело, сомневаясь в том, что собирался сделать, Доён огладил руками плечи Юты и уложил его на пол. Теперь пришла очередь Юты смотреть на него зачарованными глазами, пока Доён ласкал его тело губами и кончиками пальцев. — Юта… я не умею делать это, как ты, — прошептал он Юте на ухо, как тайну. — Ты же знаешь, что не обязан делать это, если не хочешь? — на всякий случай уточнил Юта. — Я хочу, — выдохнул Доён. Юта прикрыл глаза, рвано вздохнув. — Сделай как получится. Это всё равно будет безумно хорошо, если только я почувствую твои губы там. По телу Юты прошла дрожь возбуждения. Влажными поцелуями Доён спустился к паху Юты, стащил с него трусы — и несмело коснулся губами головки. Юта застонал, и Доён, воодушевлённый его реакцией, принялся облизывать его член. Запустив руку Доёну в волосы, Юта прошептал: — Ты сводишь меня с ума. По тому, как иногда вздрагивали его бёдра и напрягалось тело, Доён догадывался, что Юта хотел бы трахнуть его в рот по-настоящему, но сдерживался. В конце концов, набравшись смелости, Доён взял его член в рот, но пропустить глубоко, как Юта, не смог. Обхватив ствол губами, он двигал головой, помогая себе рукой. Юта стонал его имя и дрожащими пальцами перебирал волосы, и Доён понимал, что он на пределе. Доён не знал, что будет делать, когда Юта кончит: должен ли он попытаться проглотить или это окажется для него слишком и лучше даже не пытаться. Однако, когда пришёл момент, его тело решило всё за него — он проглотил сперму Юты быстрее, чем успел сообразить. Его самого поразило, насколько это вышло естественно. Выпустив член изо рта и облизав губы, Доён несмело поднял глаза — и встретился со взглядом Юты. — И давно ты наблюдаешь? — спросил он. — Почти с самого начала. Ты восхитителен. Юта притянул его к себе, и Доён лёг рядом с ним на пол, уткнувшись лицом ему в плечо. Вкус во рту казался почти что приятным. Незадолго до Рождества Юта притащил из своей квартиры настольную ёлку и целый ворох разноцветных гирлянд. Пока Доёна не было дома, он развесил гирлянды по всей квартире и она больше не казалась монохромной, а ёлку поставил в гостиной, на столик около пианино. Юта купил её несколько лет назад, в порыве какой-то тяги к детству, но так и не достал из коробки. Всё это время она провалялась в кладовке, и вспомнил Юта о ней только сейчас. Для квартиры Доёна она подошла идеально. К ёлке прилагался набор миниатюрных разноцветных шаров, но Юта пока не стал её украшать. Как-то раз, в одном магазинчике он видел множество подобных маленьких игрушек, и ему захотелось сходить туда с Доёном и вместе выбрать, чем нарядить ёлку. — Нужно повесить сюда то, что ты хочешь увидеть в своей жизни в новом году. Кажется, такова концепция, — сказал Доён, разглядывая выставленные на витрине крошечные игрушки. Стоили они целое состояние, но были сделаны так аккуратно и изящно, что цена казалась вполне оправданной. — Тогда мы могли бы просто обвешать ёлку сердечками. All you need is love, — пропел Юта. — Смотри, здесь есть разных цветов, с рисунками и — о! — даже с этой самой фразой, — он рассмеялся. Доён улыбался, разглядывая сердечки вместе с ним. — Я бы всё-таки повесил ещё что-нибудь. Смотри, какие симпатичные фрукты с овощами. — Это из серии «обещаю себе начать правильно питаться в новом году»? Фу, скука. — А рядом гамбургер, — заметил Доён. — Это уже ближе. Смотри, здесь есть нота. И скрипичный ключ. Они нам точно нужны. Доён осмотрел витрину в поисках чего-то, что ассоциировалось бы у него с Ютой — и увидел несколько бабочек. — Какая тебе нравится? — спросил он, указав на них Юте. — Не знаю. А какая из них похожа на меня? — он бросил на Доёна лукавый взгляд. — Вот эта. С красно-оранжевыми крыльями, — Доён погладил его по волосам почти того же цвета. Юта расплылся в улыбке и потрепал Доёна по плечу. Они простояли там ещё некоторое время, обсуждая всё, что видели. — Что может символизировать звезда? — спрашивал Юта, любуясь сверкающей словно бриллиант пятиконечной звёздочкой цвета морской волны. — Стать звездой? Успехи в области астрономии? — Зачем тебе балерина? Ты что, собрался переспать с балериной в новом году? — Ты дурак. Я хочу сходить на балет. А самолёт — это если ты хочешь путешествовать или личный самолёт? — Я бы хотел самолёт. О, вот это нам точно надо, — Юта указал на миниатюрные бутылочки алкоголя. — Шампанское, вино и виски, как тебе? Повесим их на самое видное место. — Ты хочешь погрузиться в удивительный мир алкоголизма в новом году? — наморщил нос Доён. — Разумеется. Но только вместе с тобой. Они взяли бабочку, ноту, балерину, потому что она понравилась им обоим, три бутылочки и сразу семь сердечек, решив вместе с ними повесить и часть шаров, которые принёс Юта. Ёлку наряжал Доён, пока Юта сидел на полу, наблюдая за ним и иногда подсказывая, что куда вешать. На верхушку Доён водрузил ангела со звездой, который прилагался к ёлке, и Юта, счастливый, как дитя, захлопал в ладоши. Впервые за много лет он ждал Нового года. Так вышло, что Рождество они встречали порознь: Доён уехал к родителям, как делал каждый год. Он робко предложил Юте познакомить их, но Доён даже не говорил им, что ему нравятся парни, и было решено отложить знакомство до другого случая. Юта же отправился к друзьям, соврав, что обещал им это ещё до знакомства с Доёном. Они оба, в любом случае, были слишком влюблены друг в друга, чтобы придавать большое значение одному вечеру в году, и верили, что впереди их ждёт ещё много праздников, которые они проведут вместе. Доён вернулся домой около полуночи. Юты ещё не было, и почему-то от этого Доён почувствовал себя ужасно одиноким. Он задремал на диване в гостиной, и ему приснилось, что он снова встречался со своим бывшим, и во сне их отношения были такими же унылыми и унизительными, как под конец в реальности. Доён проснулся с невнятной тяжестью на душе. Он не сразу сообразил, что его разбудило, но потом услышал, как кто-то уже давно — и безуспешно — ковыряется в замке входной двери. Часто моргая спросонок, Доён сел на диване и вдруг понял, что на каком-то уровне ассоциаций эта ночь напомнила ему другую, ту, которая поставила точку в его прошлых отношениях. Постаравшись стряхнуть с себя эту мысль, он на автомате поплёлся открывать. Юта справился с замком, как раз когда Доён вышел в коридор. Припорошенный снегом, Юта ввалился в квартиру, запнулся о ботинки, чудом удержал равновесие, схватившись за вешалку, зачем-то начал снимать куртку, уронил её, потянулся за ней и всё-таки рухнул на пол. Доён, наблюдавший за этим представлением, страдальчески вздохнул и пошёл ему помогать. Сев на полу и привалившись спиной к стене, Юта никак не мог перестать смеяться. — Хорошо провёл вечер, да? — ехидно поинтересовался Доён, поднимая с пола куртку. — Ага, — счастливо кивнул Юта и протянул ему помятую коробку. — Я взял тебе пирожные, но сел на них в такси. — М-м-м, пирожные, которые побывали под твоей задницей… надо попробовать. Забрав коробку, Доён поставил её на тумбочку и окинул Юту взглядом. — Иди ко мне, — сказал тот, по-своему поняв выражение его лица. — Давай лучше ты попробуешь встать и мы пойдём баиньки. Юта протянул к нему руки, как будто и вправду собираясь встать. Доён, хоть и подозревал, что это ловушка, всё равно попался: стоило ему взять Юту за руки, как тот утащил его к себе на пол. — Ну и зачем ты это сделал? — Доён хотел спросить это хмуро, но Юта уже повис на его плечах, его волосы щекотали Доёну шею, и не улыбаться было невозможно. — Прости, — сказал Юта. — За то, что из-за тебя я на полу, или за раздавленные пирожные? — саркастично поинтересовался Доён. — Нет. За то, что вернулся так поздно, — ответил Юта неожиданно серьёзно. — Я хотел прийти раньше, чтобы мы немножко попраздновали вместе, но не заметил, как пролетело время. — Ерунда, — сказал Доён, всё же подумав об охватившем его чувстве одиночества. — Правда? — доверчиво спросил Юта. Он поднял голову, внимательно глядя на Доёна. Юта был красив, до мучительного чувства в груди, и вместо ответа Доён поцеловал его, пробуя вкус жара и чего-то сладко-алкогольного на его губах. Юта потянулся к нему с такой силой, что у Доёна закружилась голова, и он запустил обе руки в его волосы, теряя последние остатки самообладания. Засмеявшись, Юта запрокинул голову, подставляя шею, и перед этим приглашением Доён не смог устоять. Он скользил губами по его горячей коже, чувствовал его пульс, дышал с Ютой в унисон. В ответ Юта обнимал его, сладко вздыхая и комкая пальцами футболку Доёна, и вдруг прошептал: — Я люблю тебя. Доён замер. Отстранившись, он недоверчиво посмотрел Юте в лицо и спросил: — Ты говоришь это потому, что пьян? Бросив на Доёна пронизывающий взгляд, Юта улыбнулся. — Да, — сказал он, облизнув губы. — Но люблю я тебя всегда. Просто мне не приходило в голову этого сказать. Не зная, что ответить, Доён продолжал сидеть и смотреть на Юту, но прежде, чем ситуация стала неловкой, Юта снова полез целоваться, забыв о разговорах. Юта лапал Доёна совершенно бесстыдным образом, целовал его до того, что Доёну приходилось вырываться, чтобы вдохнуть воздуха, и в эти моменты Юта хрипло смеялся. В какой-то момент, всё-таки вырвавшись из его хватки, Доён встал на ноги. — Пойдём-ка всё-таки в постельку, — решил он, помогая Юте подняться. — Зачем? — искренне удивился тот, но на этот раз усилиям Доёна не сопротивлялся. На ногах Юта не держался, и, подумав, Доён подхватил его на руки и понёс в спальню. — Эй! Не таскай меня! — рассмеялся Юта, автоматически обнимая его за плечи. — Почему? Ты же меня таскаешь. Почему-то держать Юту на руках было приятно, хоть и тяжело. Уложив его на кровать, Доён погладил его лицо, убирая волосы. — Доён? — Что? — Хочешь побыть сверху? Доён не думал об этом, пока Юта не спросил, но теперь понял, что хочет этого просто безумно. Коротко лизнув его в губы, Юта положил руку ему между ног и сжал член через тонкую ткань домашних штанов. — А это ты предлагаешь тоже только потому, что пьян? — Я не настолько пьян, чтобы пожалеть об этом завтра, — хохотнул Юта над его наивностью. — А вот ты пожалеешь, если не воспользуешься моим предложением. Доён шумно выдохнул, пару мгновений ещё попытавшись бороться с желанием. Юта широко улыбнулся, уже зная, что снова смог его соблазнить. В ту ночь Юта полностью раскрылся перед ним. Эмоциональный и чувственный, жадный до удовольствия, чуждый стыда и знающий своё тело, он сводил Доёна с ума своей раскованностью. Он смело двигал бёдрами, находя то положение, в котором удовольствие становилось самым сильным, стремясь максимально использовать своё тело и тело Доёна. Глядя ему в глаза, Юта мягко подсказывал и направлял, и, когда Доён делал, как он говорил, Юта откликался на его действия с такой восхитительной готовностью, что Доён был готов сделать для него что угодно. Его глаза сверкали, маня чёрной глубиной. Всё его тело казалось горячим, словно у него была температура. Когда он любовно гладил лицо Доёна, его пальцы и губы едва заметно дрожали, а в уголках глаз блестели слёзы. Доёну навсегда запомнилось выражение экстаза на его лице, вид его искусанных губ и то, как изгибалось его тело, когда Доён входил в него особенно глубоко. В отличие от Доёна, Юта не пытался сдерживаться: он стонал и задыхался от удовольствия, и каждый его стон отдавался где-то в глубине тела Доёна. Оргазм прошёл по телу Юты долгой сладкой судорогой — и передался Доёну. Невозможно было не кончить, когда Юта плакал так сладко и сжимался так туго. После секса Юта почти сразу же заснул, а наутро, рассмеявшись, сказал, влюблённо глядя на Доёна: — Мне это не приснилось — вчера ты меня трахнул. Нужно будет устраивать это регулярно. Однако о своём признании в любви он не упомянул, и Доён тоже предпочёл сделать вид, что ничего не было. Он боялся, что Юта захочет от него ответного признания — и воспримет молчание как «нет». В новогоднюю ночь они собирались пойти гулять, но на улице была метель, и они остались дома, валяясь в кровати, обнимаясь и попивая глинтвейн под тихое бормотание телевизора. Незадолго до полуночи они занялись сексом и за этим процессом пропустили начало нового года. Потом они заснули, а в семь утра Юте всё-таки приспичило гулять. — Метель закончилась. Давай, не проспи первое утро года! — бесцеремонно растолкав Доёна, пристал к нему Юта. — Ты больной? — спросил Доён, потирая заспанные глаза и не собираясь никуда идти. Но отвязаться от Юты было практически нереально — по крайней мере, Доёну это никогда не удавалось. Не удалось и на этот раз, и, кое-как вытащив себя из кровати, он потащился гулять по занесённым снегом улицам вместе с Ютой. Зимний воздух взбодрил его, и, хотя вначале он по инерции хмурился и каждым своим взглядом на Юту говорил: «и на кой чёрт ты меня поднял?», вскоре, поневоле заражаясь энергией Юты, начал смеяться и радоваться снегу вместе с ним. Улицы были пусты. В утренних сумерках, раскрашенных новогодними огнями, город казался другим, почти незнакомым, как старый приятель, которого не видел много лет. Юта улыбался и держал Доёна за руку, и рядом с ним Доён чувствовал себя так, словно весь мир принадлежит им двоим. Просто гулять Юте быстро надоело, и он начал дразнить Доёна, пытался натянуть капюшон ему на нос, столкнуть в сугроб или схватить за задницу. Доён шлёпал его по рукам и пытался в ответ дотянуться до его шапки, чтобы сдвинуть её на лицо, но Юта не давался. В конце концов, после очередного поползновения Юты, Доён столкнул его в сугроб. Упав в обсыпанный конфетти снег, Юта расхохотался и протянул ему руку. — Нет. Это я уже видел, и помогать тебе не собираюсь. — Что, так и оставишь меня тут? — Юта хитро взглянул на него. Под его взглядом Доён забывал обо всём, что говорил ему разум. Ему хотелось соглашаться на всё, чего от него хотел Юта: в конце концов, он знал, что в итоге это будет весело, даже если и не очень благоразумно. Доён взял его за руку, уже зная, чем это закончится, и почти не стал сопротивляться, когда Юта потащил его в сугроб. Упав рядом с ним, Доён ойкнул, почувствовав, как снег сразу же набился под воротник. Юта тут же навалился на него, улыбаясь до ушей, и прижался к его губам. От холодящего кожу снега у Доёна перехватило дыхание, и это ощущение слилось с поцелуем Юты. Они пробродили по улицам ещё какое-то время, пока не замёрзли. Им попался один-единственный индийский ресторанчик, который работал в округе в это время, и они, радостные, зашли внутрь, погреться и поесть. В маленьком, жарко натопленном и пахнущем специями помещении они были единственными посетителями. Сев за столик у окна в углу — как во время их первой встречи, — они заказали курицу с карри. Город понемногу просыпался, и мимо них по улице проходили первые прохожие, все какие-то потерянные, словно выжившие после кораблекрушения невольные первопроходцы чужих земель. — Всегда ненавидел утра после праздников, особенно после Нового года, — неожиданно поделился Юта. — Всю ночь ты веселишься, вокруг тебя люди, а потом, утром, ты вдруг оказываешься один, в полной тишине, и кажется, что вокруг тебя только голая пустыня. Ты сидишь и думаешь, что прошёл ещё год, а ты так и не поменял в своей жизни ничего из того, что хотел, и теперь тебе нужно как-то прожить ещё один год, за который ты, скорее всего, снова ничего не изменишь в лучшую сторону. Он замолчал, потому как к ним подошёл официант с их заказом. Поставив блюда на стол, он быстро ушёл, и Юта продолжил: — Мне кажется, это первое утро после Нового года, когда я чувствую себя… счастливым, — последнее словно он сказал с удивлением, как будто сам только что разобрался в том, что испытывал. Потянувшись через стол, Доён взял его за руку. — Я тоже счастлив. С тобой, — сказал он и тут же, смутившись, отвернулся. Ему хотелось сказать больше, уже давно хотелось, но он никак не мог решиться — ему казалось, что эти слова могут всё разрушить. Вернувшись домой, они сразу завалились в кровать, Доён — спать, а у Юты ещё не закончилась энергия, и он начал приставать к Доёну. — Ну когда ты уже угомонишься, — простонал тот, обнимая подушку и уже возбуждаясь от пальцев Юты, скользнувших ему в трусы и ласкающих член. В этой позе Юта его и взял, со спины, пока Доён сжимал подушку и прятал в неё лицо. Это было очень хорошо. Юта нежно кусал его шею и плечи, двигаясь медленно, сводя Доёна с ума своей осторожностью. Доён стонал в подушку, тая от наслаждения. Юта произнёс его имя несколько раз, просто наслаждаясь его звучанием на языке, и каждый раз в груди Доёна вспыхивало что-то тёплое и сладостное. Повернув голову, он бросил на Юту взгляд, и Юта, угадав его желание, поцеловал его. Доён застонал ему в губы, забываясь в этом поцелуе, не думая больше о том, что его мучило, и, когда Юта отстранился, Доён прошептал, сам не зная, что говорит: — Я люблю тебя. Юта замер, с улыбкой глядя на него, и только тогда смысл собственных слов запоздало дошёл до Доёна. В первое мгновение он испуганно замер, а потом сделал бестолковую попытку вырваться, но Юта вжал его в кровать и вошёл глубже. Доён вскрикнул, едва не кончив, и обмяк на кровати. Запустив пальцы в волосы у него на затылке, Юта прижал его голову к подушке и, склонившись к самому уху, прошептал: — Я тоже люблю тебя. Хотя я уже говорил это. Доён снова застонал. Удовольствие от физических ощущений слилось с глубоким горячим чувством, которым откликнулись эти слова, и он полностью отдался желанию. Когда они лежали после, Доён — по-прежнему обнимая подушку, а Юта — его самого, Доён тихо спросил: — Юта, это правда? Юта усмехнулся, уткнувшись губами ему между лопаток. — Да. Доён повернулся в его объятиях. Пытливо посмотрел в его улыбающиеся глаза. — Сказать в третий раз? Я люблю тебя, — повторил он, и Доён поцеловал его так, словно хотел в этот момент отдать ему всего себя. После этого Доён иногда шептал Юте это признание на ухо, словно детский секрет, замирая от восторга, а Юта, вместо «займёмся сексом» или «потрахаемся», время от времени говорил: «давай займёмся любовью», и эта фраза неизменно заставляла Доёна задрожать в коленках. Спустя какое-то время Доён рассказал: — Мои прошлые отношения испортились после этой фразы. Я признался ему в любви, а вскоре после этого он стал творить всё что хотел. Может быть, он оказался не готов к такому повороту. А может, просто воспринял это как сигнал, что ему теперь всё можно. Не знаю и уже не хочу больше ломать над этим голову, — Доён вздохнул, постепенно осознавая, что это правда, что ему действительно уже неинтересно, почему всё пошло не так в прошлый раз. — Эти слова всё испортили, хотя, когда я их говорил, я верил, что они нас сблизят. Свяжут… навсегда, — он произнёс последнее слово после долгой паузы, сам понимая, как глупо оно прозвучало. — И ты боялся, что со мной история повторится? — Да. Боялся. — Разве я похож на твоего бывшего? Доён прищурился, в шутку разглядывая его. — Ну, что-то есть. — Намекаешь, что я похож на мудака? Не выдержав серьёзности его тона, Доён рассмеялся, а Юта в наказание попытался его защекотать. Со стороны могло показаться, что в этих отношениях Доён любил сильнее. Это он готовил для Юты завтраки, а иногда и обеды с собой. Он собирал разбросанные вещи, аккуратно развешивая их в шкаф или относя в стирку. Каждый вечер он массировал Юте плечи, каждое утро — будил ласковым поцелуем. Доён присылал ему милые сообщения в течение дня, покупал его любимые пирожные с вишней и готовил кофе так, как он любил. Юта замечал всё это и принимал его заботу с благодарностью, но несколько рассеянной, как будто считал это чем-то само собой разумеющимся. Доёна это не обижало. Он делал это скорее для себя и понимал, что Юта может прожить и без всего этого. Выражения привязанности Юты были более редкими и спонтанными, но и более яркими. Он мог начать выходные с кофе в постель или эротического массажа, или притащить огромного плюшевого кролика, потому что как-то Доён обмолвился, что у него был такой в детстве, или оббежать весь город в поисках духов, которые закончились у Доёна. Любовь Доёна была ровной, иногда разгораясь лишь немного ярче. Для Юты же это всегда были вспышки, в промежутках между которыми он казался почти безразличным, как будто и вовсе не думал о Доёне. В эти периоды Доён обычно не лез к нему. Знал, что скоро Юта снова вспомнит про него и начнёт буквально виснуть на нём. Если же Доён в такие дни всё-таки решался обратить на себя его внимание, то Юта неизменно охотно откликался на его инициативу — и сразу тащил его в постель. Любовь для Юты прежде всего происходила в постели; для Доёна она проявлялась в повседневных мелочах. В квартире Доёна всегда пахло чем-то свежим и тёплым одновременным, как будто нагретым солнцем деревом в диком лесу. Каждый раз, заходя внутрь, Юта чувствовал, что возвращается домой — он никогда не испытывал этого, когда приходил в свою квартиру, и ему казалось, что он живёт с Доёном уже очень давно, так давно, что и представить не может другой жизни. Нечто похожее чувствовал и Доён: как будто Юта жил с ним всегда, и в дни, когда Юта задерживался или уходил к друзьям, его квартира казалась ему пустой. В конце зимы Юта перекрасил волосы в более спокойный оттенок — красно-каштановый — и Доён смотрел на него с каким-то новым чувством, словно увидел впервые. Его красота поразила Доёна вновь, и в ту ночь, признаваясь ему в любви, пока Юта выражал свою любовь действиями в постели, Доён испытывал робость, как в первый раз. Доён любил прикасаться к волосам Юты, любил перебирать их и расчёсывать, касаться губами или просто смотреть, как на них играет солнце. Со временем он начал перенимать манеру Юты делать комплименты, хотя у него это всегда выходило робко, слишком эмоционально — и искренне, и Юта это чувствовал: Доён видел, как загорались его глаза. — У тебя очень красивые руки, — говорил Доён, по очереди коснувшись губами его запястий. — Мне нравится, когда ты красишь ногти и носишь кольца — это так тебе подходит. В ответ Юта гладил по щеке. — Люблю твои губы, — признавался Доён, обводя их кончиками пальцев. — Идеальной формы, идеальной мягкости. И Юта демонстративно облизывался, неторопливо проводя по нижней губе языком, соблазняя Доёна поцеловать его. — Твои соски сводят меня с ума, — шептал Доён, не в силах оторваться от них, чередуя слова с поцелуями, и Юта стонал от его ласк и его слов. Весна подбиралась к городу медленно, словно нехотя. Уже небо приобрело насыщенно голубой оттенок и солнце ласково грело кожу, а на улицах всё ещё лежал снег, и каждую ночь наметало ещё. Доён ходил по улицам, щурясь от обилия света, непривычного после пасмурной зимы. Он думал о том, что настоящая весна непременно настанет и улицы украсят цветы, думал о предстоящем лете, об осени и о новой зиме. Думал, что нужно непременно познакомить Юту с родителями и, слишком заранее, думал о том, что будет дарить ему на день рождения. Юта потихоньку перетаскал все нужные вещи к Доёну и практически перестал наведываться в свою квартиру. Теперь ничто не напоминало ему о том, что совсем недавно он вёл другую жизнь, но всё равно иногда на Юту что-то находило, всегда по ночам, и тогда он прижимал Доёна к себе крепко-крепко и не отпускал. Доён терялся от этих проявлений привязанности, чувствуя, что за ними стоит какая-то боль. Он спрашивал Юту, в чём дело, но Юта молчал, и тогда Доён просто обнимал его в ответ, пока Юта не засыпал в его руках. Доёну казалось: что бы Юту ни мучило, это не так важно, ведь это только начало их отношений и со временем они смогут исправить всё, что было не так. Никакой другой жизни, жизни по отдельности, никто из них и представить себе мог. Всё рухнуло в один из отвратительных весенних дней, когда под ласковым солнцем на деревьях появилась первая листва и начали распускаться цветы, а потом вдруг вернулся холод и ледяной дождь со снегом терзал нежную зелень. Была суббота. С утра Юта сказал, что пойдёт к друзьям, и Доён, не зная, чем заняться, решил выйти и немного проветриться, когда непогода приутихла. Он направился к тому кафе, где они с Ютой сидели в первый вечер — он давно уже хотел попробовать их фирменные булочки с кофе, раз уж не попробовал их тогда. У кафе он остановился и заглянул внутрь через окно, чтобы узнать, не слишком ли там людно, — и увидел Юту. Он сидел с какой-то девушкой, сложив руки под подбородком и глядя на неё тем самым взглядом, который заставил Доёна почувствовать себя особенным. Девушка что-то увлечённо ему говорила, наверняка выбалтывая всю свою жизнь, как это когда-то делал Доён. Она была красива: точёный профиль, хрупкие плечи под серо-голубой струящейся тканью свитера, белокурые локоны, собранные на затылке. Она начала поправлять причёску, и Юта, протянув через стол руку, поймал выбившуюся прядь и заправил ей за ухо. Девушка засмеялась, и Доёну всё стало ясно. Так не ведут себя с друзьями. В этот момент он вспомнил все случаи, когда Юта обращал внимание на других, на парней и девушек, когда провожал кого-нибудь слишком долгим взглядом или улыбался своей хулиганской улыбкой, от которой наверняка не только Доён терял над собой контроль. Он вдруг подумал: тот вечер, который стал для него самого чем-то особенным, единственным в своём роде, для Юты был делом вполне обычным. Познакомиться с кем-то на улице и провести с ним ночь. Юта и сам рассказывал, что делал так до их отношений. Развернувшись, Доён побрёл домой, потерянный, как человек, который в один миг лишился всего. Дома Доён сразу начал собирать вещи Юты, боясь остановиться даже на минуту — пока он был занят делом, он мог не думать. Он подошёл к процессу скрупулёзно и продуманно: сначала он собрал все вещи, валявшиеся по квартире. Не забыл и те, которые лежали в корзине с грязным бельём. Потом взялся за вещи в шкафах. Спортивной сумки Юты, в которой он таскал их из дома, явно не хватало, и Доён достал свой чемодан. Он складывал вещи бережно, как будто собирал Юту в отпуск. Кружку Юты, забытую на столе с остатками кофе, он отмыл, протёр и уложил между его футболок. Из кладовки он достал ёлку, упакованную в коробку вместе с игрушками. В этот момент к глазам всё-таки подступили слёзы, но Доён вытер их рукавом — и только тут заметил, что всё это время ходил в уличной куртке, насквозь мокрой от дождя. Во входной двери заворочался ключ, и из коридора Юта прокричал: — Доён, ты дома? Я принёс булочки. Из той самой кофейни, где было наше первое свидание. Он зашёл в комнату, где Доён стоял над чемоданом. Остановился на пороге. Он ничего не сказал и не спросил, просто стоял и смотрел, как Доён укладывает оставшиеся вещи. — Не хочу ничего знать, — глухо произнёс Доён, боясь, что Юта всё-таки заговорит. — Не хочу знать, спал ты с ней или ещё не успел. Не хочу знать, были ли другие до неё. И тем более не хочу знать, что происходило у тебя в голове в это время. Застегнув чемодан, он подошёл к Юте и, не глядя на него, протянул ключ, найденный в его вещах. — Это ключ от твоей квартиры. Верни мне от моей. Рука Юты тряслась, когда он протянул Доёну ключи. Доён скользнул по нему взглядом и увидел, что весь он дрожал как в лихорадке. Сильнее всего это было видно по плечам и губам. — Объясни мне только одно, — сказал Доён, чувствуя, как такая же нервная дрожь захватывает и его. — Это что, какая-то особая, недоступная мне форма развлечений — привязать к себе человека, а потом решить, что он тебе наскучил, и отправиться на поиски кого-то нового? Я полюбил тебя… завтра я возненавижу себя за эти слова, но это правда, — его голос сорвался, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы вернуть его. — Я полюбил тебя. А ты просто спустил всё это в помойку. Юта так ничего и не сказал, и, наверное, так было лучше. — Это всё твоё. Чемодан можешь не возвращать, — сказал Доён. Перекинув сумку через плечо, Юта взял чемодан, но проигнорировал ёлку. — Её тоже забирай. Юта мотнул головой. — Ей не место в моей квартире. Выкинь сам, если хочешь. Он ушёл, не попрощавшись, как будто его никогда и не было. Спустя полчаса от него пришло сообщение: «Прости меня», и больше ничего. Сев на кровать, больше не зная, чем отвлечься, Доён оглядел опустевшую комнату — и всё-таки расплакался. Юта пошёл домой не сразу. Он долго сидел на улице, на скамейке в парке, внутренне смиряясь с необходимостью вернуться в свою квартиру. Там он написал своё «прости меня» — и удалил с телефона номер Доёна. Он подумал, что теперь не будет этого ощущения чистоты, которое окружало Доёна и окутывало всех, кто был рядом; не будет их дурачеств, дружбы, совместных завтраков и ужинов, объятий по ночам и музыки Доёна. Не будет ощущения, что он вернулся домой. Будет только собственная грязная квартира и какая-нибудь девушка, клюнувшая на его образ плохого парня, или очередной стрёмный тип, дрочащий на его татуировку, хорошо если в переносном смысле. С другой стороны, жил же он так раньше. Значит, проживёт и теперь. С этой мыслью он и пришёл к себе домой. Его квартира показалась ещё более неуютной, чем прежде, теперь уже какой-то необжитой, но с порога Юта почувствовал: здесь было его место, а не в квартире Доёна и тем более не в его объятиях. Всё произошло так, как и должно было. Привыкал к отсутствию Юты Доён постепенно. Первое время на него то и дело накатывала тоска, такая сильная, что ему хотелось наплевать на всё, расплакаться — и позвонить Юте. Он знал, что нельзя; что никогда больше он не сможет доверять ему и что Юта, конечно же, изменит, и тогда ему будет ещё больнее, чем сейчас. В такие минуты или часы он бродил по своей квартире, как неприкаянный, проклиная свою внимательность за то, что у него не осталось ни одной вещи Юты. Ничего, что можно было обнять вместо него — и хоть ненадолго представить, что они ещё вместе. Разве что подушка на диване, на которой Юта часто валялся, пока Доён играл на пианино, ещё хранила его запах, и, когда Доён прижимался к ней лицом, ему становилось чуть лучше, словно он давал себе передышку от необходимости смириться с жизнью без Юты. Поначалу он то и дело ловил себя на том, что ведёт с Ютой мысленные диалоги, рассказывает, как прошёл день или о каком-нибудь случае из жизни. Иногда он доставал телефон, чтобы сфотографировать что-то интересное и только потом соображал, что теперь ему некому отправить это фото. Лишь спустя неделю он понял, что ему незачем теперь вставать на полчаса раньше — в это время он готовил для Юты завтрак, теперь же, когда Юты не было, для себя ему не хотелось заморачиваться. В полусне он часто шарил рукой по кровати в поисках Юты и просыпался с чувством потери. Проходя по квартире, он ещё долго неосознанно искал глазами какое-нибудь яркое пятно, и со временем его начала угнетать монохромная цветовая гамма собственного жилища. Он стал думать о том, чтобы сделать ремонт, но пока не мог решить, какой хочет видеть свою квартиру, и для начала решил просто добавить немного цвета, купив яркое покрывало, подушки и несколько безделушек, которые расставил по всей квартире. Как ни странно, всё это отвлекло его достаточно, чтобы он начал видеть, что в жизни есть что-то ещё, кроме тоски и сожалений. Часто по ночам, когда не мог заснуть, Доён лежал в кровати и разглядывал их совместные фотографии, включив телевизор, чтобы не так остро чувствовать своё одиночество. На большинстве из них Юта широко улыбался или смеялся, на некоторых — смотрел на Доёна, а на одной даже целовал его в щёку. Доён подумал о том, как привык к его взгляду, в котором сквозила такая искренняя заинтересованность, что любой, даже самый обычный человек начинал чувствовать себя особенным. Юта был необыкновенным. Он выделялся из толпы, притягивал к себе внимание. Рядом с ним у Доёна невольно возникала мысль: если тебя любит такой человек, то ты и сам должен быть в чём-то необыкновенным. Прошло много времени, прежде чем Доён понял: это ощущение осталось с ним. Как прощальный подарок Юты. Как отражение его света. Боль, которую испытывал Доён, не столько становилась легче, сколько забывалась и отступала на второй план. Доён больше не думал о том, как он одинок, не тосковал по Юте так отчаянно, не удивлялся пустоте своей квартиры. Он сосредоточился на повседневных делах, думал о ремонте и планировал летний отпуск. Он даже понемногу вернулся к занятиям музыкой — поначалу голос не слушался его, а любые мелодии слишком сильно заставляли грустить, но со временем это прошло, хотя петь на публике ему пока не хотелось. Так закончилась весна, потом прошло лето. Отпуск на море, запланированный на последние недели августа, оказался пустой тратой времени: Доён не мог ничему обрадоваться и ничем искренне заинтересоваться. Все новые впечатления проходили мимо него, не задевая ничего в душе. Он отрешённо смотрел на море, улыбался или перекидывался парой слов с кем-нибудь на пляже, ходил по сувенирным лавкам и местным достопримечательностям, и всё это — с чувством, будто смотрит кадры чьей-то чужой поездки. Дома на него снова накатила тоска и ощущение глупой бессмысленности своих действий. Он так старался доказать себе, что может хорошо жить без Юты, словно какие-то высшие силы за это должны были выдать ему приз — возможность снова обрести счастье. Но через какое-то время снова стало легче, и Доён понял, что это был естественный процесс. Возвращение к прежней жизни проходило волнообразно, и в некоторые дни ему должно было становиться хуже. С этим ничего было не поделать. В очередной раз его «накрыло» примерно в годовщину их знакомства. Тогда он осознал, что то счастье, которое он испытал, никогда не повторится. Он мог бы сказать себе, что пусть так, вместо него будет какое-то другое счастье, но ничего другого он не хотел и не мог себе представить, и потому ему казалось, что его жизнь теперь всё равно что кончена. Потом снова пришло облегчение — не то чтобы он поверил, что счастье его ждёт; ему просто стало всё равно. За неделю до Рождества Доён зашёл в тот магазинчик, где они с Ютой покупали ёлочные игрушки. Ёлку он оставил — она казалась ему чем-то вроде живого существа, и выкинуть её было бы преступлением. Доён хотел купить что-нибудь новенькое, взамен семи сердечкам, и его взгляд сразу же привлекли снежинки — разноцветные, ювелирно сделанные, они сверкали стеклянными гранями, как фигурные бриллианты. Он замер перед витриной, очарованный их изяществом, и вдруг почувствовал на себе слишком знакомый взгляд. Вздрогнув, он обернулся, ища среди посетителей знакомое лицо, но нашёл его, только когда посмотрел в окно: там, посреди начинающегося снегопада, стоял Юта и внимательно наблюдал за ним. Доён вздрогнул всем телом и опустил взгляд, на миг растерявшись, но потом обернулся снова. Юта всё ещё стоял там и не собирался никуда уходить, и Доён почувствовал, как испуганно забилось его сердце. Он, впрочем, попытался сохранить невозмутимость. Спокойно вышел из магазина и подошёл к нему. Юта выглядел другим — с короткими белыми волосами, в чёрной куртке и с каким-то незнакомым выражением лица, — он показался Доёну почти чужим, и всё же это был он, и Доён всё ещё любил его. — Ты совсем не изменился, — сказал ему Юта с лёгкой улыбкой, и они пошли по улице, как старые приятели. — А ты изменился. Тебе идёт новый цвет. Улыбка Юты стала шире. — Значит, моя ёлка живёт у тебя? — спросил он, кивнув на вывеску магазина. — Конечно. Не мог же я её выкинуть. Знаешь, у них появились стеклянные снежинки, очень красивые и аккуратные. Наверное, я куплю несколько. Они прошли какое-то время в молчании. Юта смотрел куда-то вдаль, а Доёну ничего не приходило в голову. Молчание, впрочем, не казалось неловким. Они свернули на какую-то тихую улочку, и Юта спросил: — Ты с кем-нибудь встречаешься? Доён искоса взглянул на него. Отвернулся. Врать Юте не было смысла — Доён это делать не умел, а Юта смог бы раскрыть и лучшего из лжецов. Доён ничего не ответил. — Доён, я, на самом деле, просто хотел сказать: мне очень жаль. Прости меня. Или не прощай. Только, пожалуйста, не думай, что все такие, как я и твой бывший. Мне почему-то очень хочется верить, что однажды ты найдёшь свою настоящую любовь. — Настоящая любовь пока что не входит в мои приоритеты, — подумав, сказал Доён. Они шли медленно — прощаться никто из них не хотел. — Если хочешь знать, я не изменял тебе. — Не изменял — в смысле не собирался или не успел? — Второе, — признал Юта. — И всё же — я этого не сделал. Я не успел обмануть тебя. Если тебе это важно. Доён покачал головой. Ему это было совершенно неважно. — Доён… — выдохнул Юта и преградил ему путь. — Посмотри на меня. Доён поднял на него взгляд и, не выдержав, снова опустил. «Это нечестно, — хотелось сказать ему. — Ты пользуешься тем, что мне всё ещё больно», — но он молчал. — Я изменился, — сказал Юта. — Сейчас я бы не повёл себя так, как тогда. Доён поджал губы. — После тебя я не хочу никому верить. Тем более тебе, — сказал он после недолгого молчания. — Я понимаю. И всё же, позволь объяснить. — Доён ничего не ответил, и Юта продолжил: — До встречи с тобой я жил по инерции. Я привык к недолгим отношениям, и, когда мы встретились, я сам не понял, что мне нужен только ты, — Юта замолчал, пытаясь поймать взгляд Доёна, и осторожно коснулся его руки. — Я не встречался ни с кем после нашего расставания. Даже несмотря на то, что тебя рядом не было. Я понял, что ты — единственный, с кем я хочу быть, и ни с кем другим даже нет смысла пытаться. Его слова звучали красиво, и больше всего на свете Доёну хотелось в них поверить. Но он помнил, какую испытал боль в прошлый раз. Он не представлял, как смог бы вынести её снова. — Я не готов снова поверить. Не готов пройти через всё это ещё раз. Уходи… уходи. Доён зажмурился, и слёзы обожгли его щёки. С минуту Юта стоял перед ним, но потом тихо сказал: — Хорошо. Прости, — и, развернувшись, пошёл прочь. Доён смотрел ему вслед, вспоминая все дни, что они прожили вместе, сравнивая обретённое счастье с закончившей его болью, и, когда Юта уже дошёл до поворота на другую улицу, Доён его окликнул: — Юта! Подожди! В первый момент ему казалось, что Юта проигнорирует его. Но Юта остановился. Он обернулся, и Доён бросился к нему. — Если ты пообещаешь, что теперь всё будет по-настоящему, что ты не обманешь меня, я поверю тебе, снова. В последний раз, — глотая слёзы, сбивчиво прошептал Доён уже в его объятиях. — Я клянусь, что не обману, — Юта прижался губами к его виску. — Я никогда не сделаю тебе больно. Он был спокоен и непривычно серьёзен, и его настроение постепенно передалось Доёну. Вытерев его мокрые щёки, Юта несмело поцеловал его, и этот поцелуй был для них обоих как возвращение домой. Взявшись за руки, они пошли куда-то без цели по белым улочкам украшенного к празднику города, ни о чём не говоря, впитывая тепло друг друга, которого обоим так не хватало. Юта держал его руку осторожно, почти трепетно, не так как раньше. Он и сам казался другим, более взрослым и как будто цельным, и Доён подумал, что может быть — только может быть — на этот раз у них всё получится.