Волшебный портал

Клуб Чанбина — ебаный волшебный портал. В ад или в рай — он еще не понял. Чан не любит громкие басы, синий цвет и алкоголь. Он стоит у барной стойки, когда его сзади обнимает Минхо и мурлычет ему в ухо: — Что хочешь сегодня? Попробуешь что-то новое? Минхо получает шлепок по руке, когда пытается ухватить Чана за задницу. Он равнодушно пожимает плечами, осматривая помещение. — То же, что и всегда. Басы в клубе ненавязчивые, музыка по ушам не бьет. Интерьер выполнен в красных оттенках, а вместо коктейля у него в руке — ананасовый сок. Людям здесь на него насрать, большая часть присутствующих — богатые торчки и алкоголики, рассредоточившиеся по залу. Чонин приходит сюда, чтобы закадрить и обломать как можно больше девочек. Чан уверен, что он гей. Чонин уверен, что его просто никто не достоин. Минхо барыжит наркотой, уламывая на покупку своим кошачьим обаянием, пока его напарник, Джисон, убалтывает людей, в лоб красочно рассказывая, какой крутой приход от того или иного наркотика. Хенджин — красивая сука, работает управляющим. Сам всегда флиртует со всеми подряд, а потом бежит жаловаться к Чанбину, если к нему пристают. Чану кажется, что он так хочет вывести Бинни на ревность. Но тот только укоряет Хенджина за провокации и предлагает вести себя поскромнее. Два бармена максимально непохожи. Один — Сынмин, спокойный, даже угрюмый. Ему вываливают самые сокровенные тайны, но он всегда отвечает одинаково: «Ага, круто». Умер близкий? Круто. Бросила девушка? Круто. Поэтому и вываливают — не боятся реакции. Ее просто не будет. Второй бармен… Чан смотрит на Феликса и облизывает губы. По сути, он его ненавидит. По факту — приходит в этот клуб только ради него. И ради маленьких таблеточек, которые Минхо услужливо сейчас засовывает ему в задний карман джинсов, вытаскивая оттуда оплату. Он растворяется в толпе также быстро, как и появился. Чан давно уже не обращает на него внимания, из кармана просто исчезают деньги, и появляются таблетки. Феликс замечает его, но не спешит. С ним он вообще никогда не спешит. Феликс весь — неньютоновская жидкость. Текучий, вязкий, мягкий и податливый. На первый взгляд. Твердый, цепкий, холодный и непробиваемый — на все последующие. Он быстро натирает бокалы — те мелькают у него в руках, сменяясь калейдоскопом. И медленно моргает. Медленно улыбается. Медленно приветственно кивает. У Чана пересыхает в горле и тянет низ живота. Руки сами сжимаются в кулаки и начинает потряхивать. То ли ломка, то ли хуй пойми что это, но это всегда — рядом с Феликсом. Феликс движением головы откидывает длинные синие волосы с лица и медленно толкается языком в свою щеку, проводит им от одной щеки к другой и смотрит Чану прямо в глаза. Ухмыляется. Все это — в таком ебейшем слоумо, что хочется нажать уже какую-то кнопку, которая ускорит происходящее. Где заветный значок «2х», как в мессенджере? Два бармена поворачиваются к Чану спинами. Рука Феликса скользит по спине Сынмина: он что-то быстро и эмоционально ему рассказывает. Сынмин смеется. Он всегда смеется только рядом с Феликсом. Со всеми остальными у него такой ебальник, что во рту, от одного взгляда на него, становится кисло. Ладонь останавливается на крестце, но, прежде чем исчезнуть насовсем, дважды хлопает Сынмина по заднице, отчего у того краснеют уши. Интересно. Было бы, если бы ему было хотя бы чуть более, чем не похуй на Феликса. А ему похуй. Абсолютно. Кристаллически. У Феликса сегодня — голубой макияж с белыми, синими и розовыми блестками на скулах, лицо выглядит совсем женским, если не всматриваться. Если всматриваться — хочется сдохнуть. Там веснушки, там пушистые ресницы, там бровь с выбритым пробелом, там пухлые губы с четкой аркой купидона, там высокие скулы, там… Блядство там, одно сплошное блядство. Феликс вдруг пристально смотрит на Чана, закусив указательный палец и приподнимает брови. Чан правда его ненавидит. Он идет в комнату для персонала: Чанбина там никогда нет, Хенджин крутит жопой возле очередного сыночка чеболей. На столе в комнате валяются документы, на кресле — чьи-то шмотки, на диване иногда спит Сынмин. А еще Чан с Феликсом на нем трахаются. Феликс отвратительный. Жадный, жестокий, по-мерзкому наглый. Он запускает руки в задние карманы Чана, сжимает его задницу и достает таблетки. Кладет парочку себе на язык и толкается в рот Чана своим языком, умудряясь протолкнуть их ему практически в самую глотку. Сам не ест. Чану такое не нравится, но нравятся таблетки. — Даже недели не выдержал, — Феликс смеется ему в ухо своим низким голосом. Уши Чана улавливают ненавистные басы. Он бы предпочел, чтобы у Феликса был другой голос. — Я проиграл Сынмину пари. Мы поспорили, когда ты прибежишь ко мне. Феликс, по сути, полный уебок. Но, по факту, как будто бы Чану это и нужно. — Давай сегодня заниматься нежным сексом? — Феликс говорит еще ниже, Чан морщится, — ты будешь сверху, будешь меня трахать на этом диване, хочешь? Можешь разложить меня на столе. Можешь ебать меня в кресле. Хочешь, я сяду сверху и буду так долго на тебе сидеть, пока у тебя не затекут ноги? У Чана перехватывает дыхание, и из него вываливается уродливое и жалобное: — А можно? Феликс смеется раскатисто, заглушая музыку, раздающуюся за стенами комнаты. — Пиздец, Чанни, — он прикрывает лицо рукой, — ты такой милый, каждый раз ведешься. Даже не мечтай. Феликс должен быть слабее его — он меньше, он худой, он иногда выглядит как девчонка с волосами, заплетенными в косы, в своих нарядах с юбками и в женских топах. Но он толкает Чана к столу так сильно, что тот едва не падает. — Когда ты уже эту хуйню из головы выбросишь? — Он сжимает его бедра, а после хлопает по ним и кивает головой на стол, — забирайся. Надеюсь, ты себя растянул заранее, у меня нет на это сейчас настроения. Чан вообще никогда раньше не был снизу. Ему, в общем-то, снизу просто не нравилось. Но когда они целовались в туалете клуба, Феликс сказал: «Либо ты снизу, либо я ухожу». Чану так не хотелось, чтобы он ушел. Феликс не делает больно физически по-настоящему: он не оставляет синяков и царапин, следит, чтобы всегда было много смазки. Он просто каждый раз дает Чану понять, что, кроме секса в клубе у них ничего не будет. Это больнее. — Как же ты выебывался в первый раз, — Феликс входит в него очень медленно, как обычно. Чан ненавидит так, и он это знает, — а теперь посмотри, как твоя дырка хорошо меня принимает. Чану не нравится вся эта болтовня и грязные словечки, но стояк у него каждый раз каменный. От Феликса, от того, что он делает или как он это делает — Чан не знает. Ему не нравится лежать на столе с раздвинутыми ногами. И то, как на него смотрит Феликс, ему тоже не нравится. Но таблетки уже начинают действовать. Он стонет, стараясь подмахнуть задницей, запрокидывает голову и ударяется головой о стол. Феликс действительно очень медленно его трахает, но, даже под наркотиками, даже если зажмуриться и представить — это никогда не нежно. Феликс привычно находит нужный угол и улыбается, как дьявол, когда Чана начинает трясти. — Попался, — хитро шепчет Феликс и замедляется, потираясь о простату головкой невероятно, невыносимо медленно. Он не вытаскивает даже наполовину, просто то ослабляет, то усиливает давление. — Такой пресс у тебя красивый, — говорит он, легонько проходясь ногтями по напряженному животу, — кончишь сегодня без рук для меня? Наркотики усиливают ощущения, и Чану начинает казаться, что он чувствует Феликса везде сразу. Волоски на теле чувствует даже воздух. Это настолько много кинестетики, что практически больно. — Мы сегодня идем в ресторан, — Феликс шепчет ему в ухо и облизывает шею, — думаю, он мне сделает предложение или что-то типа того. Слишком уж хитрый весь день ходит. Феликс все не затыкается и не прекращает медленно тереться о простату, хочется разрыдаться от того, что он делает, и от того, что он говорит. — Хочешь посмотреть? Можешь сесть за соседний столик. Сделаешь пару видео, чтобы мне было что выложить. Чана трясет так сильно, что пресс уже болит, по уголкам глаз мокрые следы, внутри сжимается пружина, с каждым оборотом заставляя скулить сквозь стиснутые зубы. — Милашка, — Феликс гладит Чана по щеке и улыбается, — кончай уже, мне идти надо. Он проталкивается глубже и начинает вбиваться с силой, все еще не выходя даже на половину. Чан ненавидит Феликса, ненавидит этот клуб, ненавидит это чувство внутри. Но больше всего он ненавидит себя. Он громко стонет и кончает, не прикасаясь к себе. Пачкает себе грудь и живот, и почти не чувствует, как Феликс вытаскивает из него член, снимает презерватив и додрачивает, кончая ему на шею и подбородок. Немного спермы попадает на губы. Чан хочет поморщиться и вытереть, но, почему-то слизывает языком, снова падая головой на стол. Он с физическим наслаждением возвращается в реальность, ощущая, как расслабляются мышцы пресса, как разливается внутри долгожданное удовлетворение. — Ты жалкий, — говорит Феликс со смешливым презрением, возвращая Чана уже в другую реальность. Ту, от которой он бежит. Ту, в которой, после того, как он изменил Феликсу, Феликс начал встречаться с Чанбином. Ту, в которой Чан жалеет о том, как поступил, но ничего изменить уже не может. Ту, в которой он придет вечером в ебучий ресторан и будет смотреть на то, как Чанбин и правда сделает Феликсу предложение. Ту, в которой Чанбин, принимая поздравления, радостно произнесет: «Я еще никогда не был так рад чужому косяку! Если бы ты ему не изменил, вы бы не расстались, а я бы не стал самым счастливым человеком». Ту, в которой Чанбин потом спросит: «Но у вас все ок, никакого хейта и все такое? Типа друзья?» Ту, в которой Чан кивнет: «Никакого хейта, типа друзья». Ту, в которой Феликс, принимая поздравления, обнимет его с улыбкой и довольно шепнет ему в ухо: «Теперь мы квиты, сука». Ту, в которой Чан все еще его любит.