Прости меня...

      Быть не таким как все вовсе не преступление, так ведь? Ведь так? Джимми слышал это с самого детства. Слышал и верил в то, что у него ещё есть шанс, но с годами пустота внутри него разрасталась, беспощадно пожирая остатки чувств и рассудка. Все чаще ему казалось, что мир нереален, что это нелепый розыгрыш, сон, стоит лишь проснуться. Но дни шли, а синее небо над головой все больше походило на купол, люди на актёров или картонных, ничем не отличающихся друг от друга, персонажей. Бросить эту нелепую наигранность, сократить количество людей вокруг к минимуму хотя бы на какое-то время, — звучит как мечта. По крайней мере это было так до момента осознания, что таким образом он лишь загнал себя в ловушку. На космическом корабле не убежишь от себя, не выйдешь на балкон покурить и посмотреть на искусственные звезды, думая о том, насколько все осточертело.       Джимми нравилось думать, что он держит жизнь под своим полным контролем. Будь та лошадью, он бы непременно попытался её оседлать, но не ради процесса. Его привлекала власть. Успокаивала. Будь жизнь лошадью, он бы заковал её в цепи, — животные должны подчиняться человеку.       И ведь действительно, ничего не изменилось не с первым рейсом, не с пятым и даже не с десятым. Лишь усталость накапливалась в геометрической прогрессии, давя на плечи тяжким грузом. Увы, но либо ты исправно выполняешь свою работу, через силу поднимаясь с постели с утра — неважно, существует ли такое понятие в открытом космосе — после пятичасового сна, либо шатаешься по разным конторам в надежде на то, что в этот раз тебя не выпнут через месяц. Джимми давно решил для себя: за эту работу он будет держаться как голодная собака за кусок мяса. Даже Керли, из-за которого он фактически пришёл в "Pony Express", подмечал, что его друг управляется на удивление хорошо.       — Вот оно что. Как удачно сложилось — все, как ты хотел. И совесть чиста.       — Джим... Да если бы я знал... Да я просто хочу нормальной жизни, блять!       Всему приходит конец, чему-то раньше, чему-то позже. Иногда к концу приводит какая-то мелочь. Вот только цена за подобную незначительную ошибку слишком велика. Будь то резкая вспышка перед глазами — последнее, что ты увидишь перед тем, как утонуть во мраке, — и уходящая из-под ног опора, или существовать в вечной агонии, не имя возможности попросить кого-то прекратить твои муки, что так же равносильно смерти. В этот раз катализатором стало письмо. Чёртов кусок бумаги от начальства.       Следующие два месяца пролетели слишком быстро. Словно и не было их вовсе. Не было ни переживаний, ни новых обязанностей, ни кошмаров, ни вони от тела в медотсеке, ни его приглушённых стонов. Ничего.       — Джимми, — как всегда тихий и робкий в его присутствии голос Ани вытащил его из раздумий, — не мог бы ты...       Он прервал её, подняв руку:       — Сделаю.       Кормить Керли обезболивающим стало рутиной: Аня все чаще выходила из медотсека с дрожащими руками, просила подменить её или срывалась и плакала. Сложно было назвать её специалистом, как и использовать слово "кормить" для описания данного процесса. Бывший капитан вместе с кожей потерял и спобность самостоятельно глотать, из-за чего приходилось проталкивать таблетки прямо в глотку, игнорируя его всхлипы и вонь запекшейся плоти. Лишился он так же и конечностей, которые экипаж решил сохранить на голодные времена, чтобы протянуть на пару недель дольше.       — Сука... — вырвалось на выдохе, когда он понял, что ходит кругами.       Начало мутить. Единственное, чего сейчас хотелось, — свернуться калачиком на холодном металлическом полу.       — Это ты виноват. — послышалось откуда-то из глубины коридора перед тем, как все звуки разом затихли. Затихло и дыхание. Сердце прекратило отбивать ритм.       Шаг. Ещё один. Его глотает темнота. И вот Джимми бежит. Бежит от себя, своего страха и своей ничтожности, что преследуют его в надежде нагнать и сожрать заживо.       — Сделай это. — звучало отовсюду и ниоткуда сразу, оглушая, — Прими ответственность.       Рот наполнился слюной и уже через секунду его вырвало. Стало только хуже. Грудную клетку сжало.       — Кто здесь? — он съеживается, обхватив себя руками.       Шипение и свет вдали. Ноги сами несут его к источнику, коим оказывается барахлящий телевизор посреди пустоты. Джимми наблюдает за происходящим на экране, пытаясь сконцентрироваться на дыхании. Дрожь постепенно проходит.       Вдох.       Помехи на экране. Изображение идёт полосами, мерцает. Слова людей с передачи превращаются в несвязное бормотание.       Выдох.       Никаких помех. Актёры резко замолчали.       Вдох.       Кто-то касается плеча. Кто-то... Сзади никого нет. Зато перед ним до сих пор стоит телевизор, с экрана которого на него смотрят люди, больше похожие на марионеток: безвольные, бледные. Смотрят, не моргая, требуя ответа.       — Что... Что вам нужно?       Дыхание снова сбилось. Сердце колотится так, словно вот-вот раздробит ребра или выйдет через рот вместе с желудочным соком.       Вспышка света ослепляет его. И вот перед Джимми стоит стул, на котором располагается до боли знакомый силует.       — Кёрли...       — Я хочу домой. — произносит нечто, некогда бывшее человеком. Говорит с такой лёгкостью, будто и не было вовсе этого крушения. Словно перед ним сидит его старый друг, но в этом безобразном обгоревшем теле.       — Но мы уже дома... — на глаза наворачиваются слезы, что безумно жгут глаза.       — Почему не завершишь начатое? Не беспокойся. Если нас найдут — беру всю вину на себя. — он усмехается, — А ты выйдешь сухим из воды. Всё, как ты и хотел. Я ведь мог все это предотвратить. Вся ответственность на мне.       Осознание сбивает с ног, и Джимми приземляется на колени.       — Ну виноват я, блять, виноват! — он падает лицом ему на колени, задыхаясь в рыданиях, наплевав на липкие и мокрые бинты, — которые казалось не меняли несколько недель, — впитавшие в себя кровь и вонь плоти, — Умоляю, прости меня! Прости меня, Кёрли...       — Джимми... — он поднимает голову на встречу хриплому голосу, — Проснись.       — Нет... Нет, Кёрли, пожалуйста! Выслушай меня... Выслушай! — Джимми с мольбой смотрит в голубой глаз, что не выражает никакой эмоции.       Голубой глаз...       — Проснитесь, капитан! — повторяет Дайске, тряся его за плечо. Перед глазами голубой экран. Это сон. Это все фикция, безумная выдумка, — Вы так крепко уснули, мы уже начали...       Голубой экран. Где-то там за ним следит голубой глаз его друга.       Это сон?