Принц Дурмстранга.

      

***

      Вацлав Каркаров не был человеком, который верил в романтические иллюзии. Он знал, что чувства — это слабость, а привязанность делает человека уязвимым. Он слишком рано понял, что доверие — это роскошь, которую могут позволить себе только глупцы. Но всё изменилось, когда она начала сниться ему снова.       В начале это были мгновения — лёгкие, почти эфемерные картины, возникающие во сне, не оставляющие чёткого следа. Её лицо было размытым, но глаза… Глаза всегда светились.       Он просыпался с ощущением чего-то незаконченного, словно вот-вот должен был вспомнить что-то важное, но оно ускользало, оставляя лишь слабый привкус тоски. Но сны стали ярче.       Теперь это было не просто ощущение. Теперь это были целые сцены.       В очередном сне, как обычно, не было снега. Это было странно — ведь реальность Дурмстранга окутывал мороз и метели, но в его снах всегда было тепло. Солнечный свет пробивался сквозь листву деревьев, лучи играли на её тёмных волосах, создавая мягкое сияние. Она сидела на траве, перебирая цветы, что-то тихо напевая себе под нос.       — Что ты поёшь? — спросил он, сам не зная, почему.       Она подняла голову, её глаза сверкнули озорством.       — Это песня, которую моя мама пела мне в детстве, — сказала она.       Её голос… Он был настолько живым, что сердце сжалось.       — А ты знал свою мать? — вдруг спросила она, будто это было самое естественное, о чём можно спросить.       Он не ответил. Потому что сон рассыпался в пыль, оставляя после себя лишь чувство пустоты.       В другой раз он увидел огромный зал, залитый светом свечей. Люстры мерцали, бросая отблески на зеркальные стены, пол отражал отблески огня, а в воздухе витало что-то неуловимо знакомое. Какая-то магическая школа?       Девушка снова была рядом. Она танцевала с ним. Её тело двигалось легко, словно она родилась для танца, её пальцы, сжимавшие его руку, были тёплыми, живыми. Он не знал, где это, но он знал, что это важно.       — Ты меня не узнаёшь, да? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.       И прежде чем он успел ответить, сон исчез.       Он просыпался с мыслью о ней. Её лицо, её голос, её движения — всё это было настолько реальным, что он больше не знал, чему верить.       Он влюбился. Влюбился в образ, который существовал только в его голове. Вацлав путался: сон ли это, или предвидение? Но каждый раз просыпаясь, искренне надеялся, что видел то, что должно было случиться.       Новая ночь принесла новый сон: мир был размытым, едва уловимым, как отражение в воде. Вацлав снова оказался там, в пространстве, которое существовало лишь во сне, но с каждым разом становилось всё реальнее. Ночь, полная луна, мягкий свет, рассыпающийся по каменному полу. И она — как всегда здесь.       Девушка стояла рядом, её тёмные волосы плавным каскадом спускались на плечи, кожа в лунном свете казалась почти прозрачной. Глаза светились, как две звезды, а на губах играла улыбка — лёгкая, насмешливая, как будто она знала что-то, чего он не знал.       — Существуешь ли ты? — спросил он, сам не понимая, почему задаёт этот вопрос.       Она засмеялась. Этот смех был мягким, живым, совсем не похожим на призрачные отголоски снов.       — Конечно, существую, — ответила она с игривой уверенностью.       А потом, не давая ему времени осознать её слова, склонила голову и прошептала вопрос в ответ:       — А ты существуешь?       Он не знал, что сказать. На мгновение он почувствовал необычную тяжесть в груди, как будто сама реальность дрогнула.       И прежде чем он успел ответить, сон растворился.