Las Noël.

- Ты не хочешь как-нибудь приехать в Бразилию на Рождество? - Ален удивлённо оборачивается, стоит переварить этот вопрос. Сенна лежит совсем рядом, прижимаясь к его бедру своей кучерявой головой. Смотрит своими глазами-кнопками, похожими больше на бездну. Смотрит с наивной мольбой. - Я не знаю. Обычно я возвращаюсь во Францию, чтобы отпраздновать его в кругу семьи. - только и получается, что пожать плечами отворачиваясь. Не хотелось видеть, насколько этот отказ разочаровал лежащего рядом с ним парня. В конце-концов, у них были годы на это, несколько лет. Но они тратили их в пустую, а сейчас на закате карьеры почему-то всё начинает лезть наружу. На закате его карьеры, а не Айртона. У того ещё всё впереди. Вес с ноги пропадает и шелест простыни говорит о том, что гонщик Макларен поднялся, усаживаясь рядом. Ален оборачивается и всем телом вздрагивает — нос к носу, слишком близко чужое лицо. - А это Рождество? Где ты его будешь праздновать? - Хэй, я ещё не знаю, что будет к тому времени. - Прост слегка фыркнул, укладывая ладонь на напряжённое, загорелое плечо, аккуратно возвращая себе личное пространство. - Уходить из гонок тяжело, мне ещё столько всего надо будет решить со спонсорами, меня точно будут звать на разные мероприятия... - Я тоже зову тебя. К себе, в Бразилию. Это не так важно, как все эти пафосные ужины? - пухлые губы стянулись в линию и темные брови опустились в выражении раздражения. Сенна выглядит до безумия оскорбленным и обиженным, но если бы он только знал, как своим поведением Проста задевал... Ален тяжело вздохнул и снова отвернулся к окну, не желая даже спорить. Очередной шумный отель, очередной вечер на двоих который закончится ссорой, единственное что выбивается из привычной картины — впереди у него последняя гонка. Талию обхватывают сильные руки, притягивая к теплой груди и пытаясь залезть под футболку. - Ты не ответил, неужели все эти нудные мероприятия важнее моего приглашения? Нет. Совсем нет. - Просто есть обязанности, которые я должен выполнять. - Но это Рождество! - И оно не освобождает меня от десятка договоров с разными влиятельными людьми. - тяжёлый вздох и Ален выпутывается из цепких объятий, поднимаясь на ноги. Карие глаза смотрели на него с предательством, совсем ничего нового. Парень только сильнее нахмурился и обнял себя, провожая взглядом бывшего напарника. - Знаешь, в Бразилии Рождество это тихий, семейный праздник. Я тебя не просто так приглашаю. - Я знаю, Айртон. Я знаю. - на выдохе только и выходит ответ, пока мужчина застёгивает ремень на джинсах. - Но я не могу. Поэтому нет. И они оба прекрасно знали, что Сенна не принимает от него "нет" как ответ. Никогда. Поэтому неудивительно, как щеки полные веснушками надуваются. Взрослый же уже парень! - И не веди себя как ребенок. - Ты собирался уходить — уходи. - и с этими словами Айртон рухнул на подушки, натягивая на себя одеяло и показательно переворачиваясь лицом к окну. Всё как всегда. И в этот момент Алену правда захотелось, чтобы всё закончилось. Он ведь правда хотел уйти. Поэтому тихо обувается и скрипнув дверью скрывается в коридоре, оставляя за собой лишь призрачное присутствие, нотки развеянного по комнате парфюма. Аделаида пошла не по плану. Всё пошло не по плану: начиная от места на котором он финишировал, заканчивая объятиями на подиуме, когда Сенна сам, своей собственной рукой, ухватился за него. Затянул на верхнюю ступеньку, к себе. Сенна. Из всех людей это был Айртон, который глотал слезы на протяжении всего празднования и не мог отойти ни на секунду. И Прост этого не понимал. Он снова запутался и не знал что делать. Что говорить? Как к этому относиться? В карих глазах снова была и любовь, и привязанность, и слетали с его губ слова про "может передумаешь". Там было про дружбу и то, насколько они важны друг другу. Ален мог только сжато улыбаться, кусая щеки и надеясь поскорее вернуться домой. Но его не хотели отпускать. Айртон не хотел его отпускать, приклеившись как репейник. Но было, черт возьми, поздно. Они потратили столько времени впустую, что происходящее сейчас выглядит, как истерика малого ребенка, у которого в наказание забрали любимую игрушку. Или щенка, над которым этот ребенок издевался. Как говорится — метафору выбирайте сами. А Прост устал. Банально задолбался. Поэтому ушёл. Снова ушёл, как из того отельного номера, но в этот раз — из гонок. Оставляя за собой только след побед, неудач, титулов и горя. И могильные плиты, которые давили на него, не давая вдохнуть. Он устал. Неимоверно устал. И первым же рейсом вернулся в Швейцарию, и позабыл уже о том разговоре про Рождество. Как он будет его праздновать? Ну... Старый знакомый решил организовать грандиозное картинговое мероприятие в Париже, в неповторимой "Берси". Ещё и сказал мол: отличный вариант проводов, самое то чтобы завершить историю. И Ален не мог не согласиться, особенно потому, что была там детская программа. Николя как услышал — на руке у него повис с просьбами поехать в Париж. Ну что тут поделать? Хуже от этого ведь не будет! Хуже было. Было в сотню раз. Когда он оказался уже среди других гонщиков - многие согласились приехать - внутри арены, то увидел... Того, кого лучше бы не видел. Особенно в такой светлый праздник. Нико спрятался за спиной отца, наблюдая пристально за Сенной, скучающе стоящим возле столов. Ален тоже хотел бы спрятаться. Правда хотел бы. Но не поздороваться это... Дурной тон. В конце концов, всё что было — осталось в прошлом. Всё уже позади. У него своя жизнь, у Айртона — своя. С этого вечера уж точно. - Здравствуй, не ожидал тебя тут увидеть. - начинает неловко и сжато, вовремя отправив Нико "погулять". Сенна бросает на него равнодушный взгляд, но темные омуты тут же преображаются, стоит ему осознать, кто же это подошёл. - Ален! Я так рад, что ты тут. - говорит мужчина держась почти невозмутимо, но нервно забрасывая в рот полосатую карамельку из вазочки на столе. - Я думал ты будешь в Бразилии, со своей семьёй. - Ну... Знаешь ли, Филипп меня пригласил, а приглашения некрасиво игнорировать. - во взгляде мелькнуло что-то колкое, что-то такое, что заставило зелёные глаза закатиться. - И ещё тут Адриана. Будешь конфету? Айртон протянул ему одну ледяшку, в классической, прозрачной упаковке: ничего сверхъестественного, правда обычная полосатая карамелька, тесная ассоциация с Рождеством... - Я не особо люблю сладкое, ты же знаешь. В ответ бразилец только мычит и откидывает её обратно к остальным, до лучших времён. Возможно, она была отравлена. Один Бог знает, что у него там в голове. Но Сенна не выглядит так, будто собирается уничтожить его в гонке. На нем нет уже привычного ярко-красного комбинезона, ядовито-желтого шлема. Он одет в белое, что режет глаза. Что напоминает экипировку Толемана в 84м. Ален опускает голову и протирает глаза, надо избавиться от этих воспоминаний как можно скорее. До добра оно не доводит. Вот только подняв лицо вновь, он видит на чужом плохо замаскированную тревогу — Айртон спешно отводит взгляд и поджимает губы. - Я вообще тоже думал, что ты будешь с семьёй во Франции. - Я тут с Нико. У них же детская программа для маленьких картингистов. - худые губы сами по себе растягиваются в подобие улыбки, стоило только вспомнить о сыне. - Только сказал ему — так он сразу начал требовать, мол "мы обязаны туда поехать, соглашайся". Не может на месте усидеть... - Это классно. Думаю мне стоило взять Бруно. - несмотря на то, что парень улыбнулся, улыбка его не достигла глаз, оставляя в них какую-то неясную печаль. - Мне кажется они бы нашли общий язык. - Правда? Знаешь, судя по нам... Его перебивает громкое фырканье. Бразилец раздражённо хмурится и складывает руки на груди недовольно. - Только не начинай это сейчас. Сейчас чертов праздник, Ален! - Я просто говорю, что с опаской отношусь к этой идее. Я хочу, чтобы у Нико всё было хорошо. - Тоесть ты говоришь, что мой племянник сделает всё хуже? - Я не говорил этого! - француз всплеснул руками. Нет ну надо же! Опять слова выворачивают как хотят! - Ты имел это ввиду. - и вот в грудь пальцем тыкают обвиняюще. Конечно, ну конечно всё как обычно! Ни черта не поменялось! Они опять поссорились на пустом месте, опять друг на друга обиделись из-за ерунды, которую один себе додумал! Те слезы на подиуме, похоже, вправду были показухой. Сенна совсем не изменил свое отношение к нему, к вещам. Он никогда не менялся. Прост только и мог, что опечаленно вздохнуть отворачиваясь, ища в толпе хоть одно знакомое лицо, чтобы поскорее отсюда уйти. Опять. Опять он хотел уйти. Как только Айртон умудрялся доводить его до этого каждый грёбаный раз? Нет. Надо сделать размеренный вдох, а потом такой же выдох. Повернуться обратно и сказать: - Ладно, прости. Ты прав, сегодня праздник. Давай не об этом. И всё вышло хорошо. Всё вышло почти как у взрослых — веснушчатое лицо вытянулось от удивления и разом вся поза изменилась: руки опустились, плечи расслабились. Но всё это в незнакомой неловкости. Губы его изгибаются, кажется, пытаются собрать слова в предложение, возможно, тоже извиниться, но... Айртон только поворачивает голову, явно сдаваясь и не решаясь ничего ответить. Это... Разочаровывающе. Но совсем не удивительно. - Мне не удалось сказать это в Аделаиде, но ты отлично провел сезон. Думаю, в следующем году выиграешь чемпионат с Виллиамс. - какой-то странный прилив разговоров "о погоде", но Ален ничего с собой поделать не может. Повисла слишком напрягающая атмосфера. В Рождество, в их последнее Рождество, он не хочет оставлять всё на натянутой ноте. - И ты был прав: наше соперничество тоже для меня важно. - И ты передумал уходить? - что-то там в глубине мелькнуло. Яркой звездой пролетела надежда. Пролетела как падающая звезда. - Нет. Я не передумал. Это моя последняя гонка. - кислая усмешка и вот, эта мимолётная искра погасла. - Но возможно я вернусь как журналист, кто меня знает. Буду писать о тебе ужасные вещи в прессе... Господи, как же громко Айртон фыркнул! - Ты и не являясь журналистом это делал. - Я плохого не писал — я говорил. И то они все мои слова выкручивают, ты же знаешь. - ухмылки, усмешки и нервозность. Это всё что им осталось. Сказанное так и повисло без ответа, они молчали снова, как делали всегда. Привычное молчание на двоих. Вот только, один уже давно от этого устал. - Ладно, пойду в конце концов проверю свой карт. Счастливого Рождества, Айртон. И стоило отвернуться, как касание на плече остановило. Сенна выглядел почти виновато. - Рано, ещё только канун. И я думаю, мы это будем говорить в конце мероприятия, не так ли? - Но я хочу пожелать счастливого Рождества именно тебе. - призрачная улыбка и мягкая поступь, и вот, наконец-то, Прост скрывается в толпе, ища глазами или Штрейффа, или Дэймона, или Нико, или просто хоть кого-нибудь, чтобы вернуться в норму. Чтобы провести этот праздник как человек. Это правда их последнее Рождество. В Берси, в следующем году, собралось куда больше людей, но не было одного, не было самого важного. И больше не будет. Да, это снова был канун Рождества. Снова картинговое соревнование, снова тут собрались все: от детей до взрослых. И были гонщики Формулы-1, даже чемпион этого года: Михаэль Шумахер. И всё было так ярко, всё было так хорошо. Но Ален не мог найти покоя, всё тело было в оцепенении уже больше, чем полгода. Шум сливался в одно и он пытался ухватиться за отрывки, в руках перебирая бумажку, на которой расплывались буквы. Его маленькая, от руки написанная речь. Но вот, пора: он наконец-то выходит в свет огней и... Гонщики затихают. (За несколько минут до начала соревнований зал Берси утонул во тьме. Под потолком вдруг зажглись сотни алых дымных факелов – как свечи в храме. Зазвучала размеренная тихая музыка – и высокие женские голоса. А потом- Ален проглатывает ком в горле, хватается за клочок бумаги, но как итог — лишь прячет его в карман. И, в конце концов, начинает свою речь. Тихим голосом, не в силах удержать надрывные вздохи между словами. Просто пытаясь не зарыдать. "От имени тех, кто предан скорости, я посвящаю этот вечер Айртону Сенне. Год назад он был здесь, с нами. Был потому, что, как и мы, до конца отдавал себя страсти, которая заставляет продолжать, даже когда теряешь друга. Вечер в память о дружбе") Кажется, некоторые на трибунах начали рыдать, другие гонщики, картингисты стояли понуро, кто-то вытирал глаза, а кто-то — слабо улыбался. Но Прост... Он не мог не усмехнуться, не позволить себе слез. Он вовсе не чувствовал себя на своем месте, в своем теле. Лишь пламенем на плече горела латинская "С" с маленькой подписью: "Сенна". Сейчас, он бы с радостью с ним вместе отпраздновал Рождество.