Our perfect Christmas with you.

Снег обжигает своим холодом детские, маленькие ручки, не укрытые плотной тканью перчаток, как нужно бы. Пальцы давят на снег, ладошки спрессовывают его и лепят аккуратный, красивый и ровный шарик: от прохлады кожа покраснела и теперь неуютно покалывает, но это не останавливает мальчика от хихиканья, пока он наклоняется, подаётся вперёд и замечая светлый затылок - отправляет снежок в полет. Ивану не нужно наблюдать за Тиллом, тихий недовольный вскрик, скорее похожий на визг, говорит сам за себя. Он быстро наклоняется, черпая еще снега в уже онемевшие руки. Уголки губ непроизвольно вытягиваются вверх, в маленькую веселую улыбку. Мороз приятно обдает раскрасневшиеся щеки, от ветра покачиваются иссиня-черные пряди. Мальчик пользуется возможностью, и как только Тилл - с ужасно злым выражением лица, сжатыми в полоску губами и сощуренными глазами, поворачивается, в него сразу же летит новый снежный шарик.  Иван не сдерживает короткого смеха, и не может сопротивляться погоревшим кончикам ушей, стоило ему только рассмотреть Тилла получше: лицо другого мальчика такое же красное, как и у Ивана, возможно даже сильнее, из-за снега, ещё красующегося на пухлых детских щечках, с которых пока не сошел характерный жирок. Волосы растрепанны и находятся в полном беспорядке - пряди подняты вверх, пугаться от влажности, напоминая своим видом  своеобразные шипы-колючки. Маленький носик такой же очаровательно красный, а на трепещущих светлых ресницах осело несколько снежинок.  Иван хватается за ворот красного шарфа, плотно укутавшего шею: он поднимает шерстяную ткань выше, заставляя её прикрыть нижнюю половину лица. Увидь Тилл как он ухмыляется, а как от веселья разгорячило некогда бледные щёки - точно бы бросился с кулаками. Его сердце трепещет в груди от этой мысли, но мальчик, в силу возраста, списывает это на удовольствие от игры. К нему подбегает Тилл. Все равно бьет мальчика в грудь. Удар почти не ощущается в силу слабость неокрепшие но тела, но ради Тилла Иван кривит губы и натужно изображает боль на лице. — У тебя ужасно выходит. — Брови на пухлом лице сдвинулись вместе, складка между них выглядела слишком взросло, словно тучи на светлом небе отражаясь на лице мальчика.  Они ещё какое-то время дурачатся:Иван получает от Тилла несколько тычков в ребра и хмурых взглядов, прежде чем его рука находит ладошку Тилла, и их пальцы переплетаются крепко-накрепко. — Пойдем погуляем по улицам. — Его лицо лучится безграничным счастьем и детским предвкушением. — Моя сестра говорила, что сейчас там очень красиво - все в гирляндах и украшениях, тебе понравится.  После этих слов и слабого кивка другого мальчика они отдаляются от тихих улиц, где живет Иван со своей семьей, и следуют к оживленным главным, переполненных пестро украшенными магазинами, радующимися и смешащими людьми, воздухом, пропитанным самим духом праздника.   Чем ближе они подбираются к ярким огням и оляпястым, богато украшенным витринам, тем гуще становится толпа, и тем сильнее пухлые пальчики впиваются в ладонь напротив. Они жмутся друг к другу, чуть ли не наступая на пятки. Спустя некоторое время их привлекает одна витрина - она не слепит глаза обилием цветом, лишь мягкие редкие фонарики украшают её изнутри. Маленький снеговик, небольшая елочка и свисающие украшения-звездочки. Но больше всего внимание мальчиков привлекает товар: снежный шар с двумя кроликами - один черный, с опущенными и прижатыми к голове ушами, а второй светло-зеленый, с ушками торчком и топорщащимся мехом, приобретающим формы шипов. Оба кролика принимаются к бокам друг друга, украшенные одним красным шарфом, связывающим их двоих. Это вызывает у Ивана улыбку, и он сильнее сам прижимается к боку Тилла, на пробу крепче сжимает его руку в своей.  Их красные ладошки прижимаются к стеклу, Иван немного поворачивает голову, чтобы посмотреть на другого мальчика: в бирюзе чужих глаз будто плещутся сотни, тысячи маленьких ярких звездочек, губы приоткрыты в смеси восторга и благоговения, с щёк не сошел мягкий румянец. Вся эта картина невероятно очаровательна, заставляет мышцы на лице Ивана болеть от того, насколько много он сегодня улыбается.  Он переводит собственный взгляд на игрушку внутри, показывает на неё пальцем, и не общая внимания не на снующую толпу, ни на громкую рождественскую музыку, будто они с Тиллом только вдвоем, он говорит в полголоса: — Когда-нибудь я подарю тебе такой шарик, — Мальчик на секунду замолкает, прежде чем с новый рвением продолжить. — Нет, я подарю тебе что-то гораздо лучше! И устрою нам лучшее Рождество!  Он чувствует удивленный взгляд Тилла на себе, но это лишь сильнее распаляет его. — Со всеми украшениями, даже лучше, чем тут! — Мальчик представляет это: богато украшенный дом, взгляд на которой вызывает искренний восторг, стол, переполненный шикарной едой. — Приготовлю нам кучу-кучу вкусной еды, и у нас будет большая-пребольшая ёлка! — К сформированной картинке добавляется большая и богато украшенная ёлка, с золотыми, красными и зелеными игрушками на ней. — Я обещаю, что устрою лучшее Рождество.  Только для нас - остается несказанным.  Тилл не смотрит на него, но Иван может заметить ещё ярче заалевшие щёки. Он бурчит что-то неразборчивое, его губы еле-еле шевелятся, но по пальцам, сильнее впившимся в его ладошку, Иван понимает, что это означает "Да, так и будет". Больше никто из мальчиков не говорит об этом. Вскоре их находят слегка разозленные, но больше перепуганные родители Ивана и Суа, выдавшая брату ласковый подзатыльник. Потом звонит отец Тилла, больше слегка бурча, но особо не заботясь о пропаже сына, и его мать, словно беспокойно щебечущая птица, обещающая сразу же приехать за своим сыном. Но те слова, обещание, брошенное в ту рождественскую ночь - это клятва, которую Иван нежно хранит в своем сердце, которую лелеет и позволяет ей греть его сердце в самые холодные ночи, дозволяя своим мыслям ненадолго улететь, пока Тилл так крепко держит его за руку и прижимается к его боку. *** В течении нескольких долгих лет он откладывал часть своих карманных, денег, подаренных на день рождение - все только для того, чтобы позволить себе сделать Тиллу достойный его подарок. Это далеко от его обещания, которое он дал, будучи ребенком. Все слишком неполноценно, даже на унцию не похоже на то, что он представлял себе - никакой праздничной обстановки, мягких улыбок и теплых взглядов, вкусной еды, объятий родного человека  или уединения с тем единственным, его Тиллом.  Потому что все, что Тилл делает последние несколько лет - не сводит взгляда с его драгоценной Мизи. Такого взгляда, которым человек смотрит только на любовь всей своей жизни, единственный смысл и ценность его бытия. Такого теплого, нежного и робкого взгляда Иван не видел у него никогда.  И он прекрасно понимает, что гитара, на которую он так долго копил - качественная, подобранная с излишней придирчивостью и разборчивостью, в профессиональном магазине, самом престижном в Сеуле, - все это не имеет смысла, если Тилл даже не смотрит на него, завороженный великолепным образом их подруги. Иван старается скрипя зубами просто пережить это, словно кошмарный сон. Просто закрыть глаза и сделать вид, что у него не отпечатался этот взгляд, направленный не ему, под веками. — Сегодня вечером мы все собираемся у нас с Суа дома. — Слова оседают тяжестью на языке, ему не нужно смотреть на Тилла чтобы знать, что пока он не скажет одно заветное предложение, на лице другого даже не отразится интерес - лишь скупая скука с примесью недовольства, мелькающего в изгибе губ и опущенных тонких бровях. — Она пригласила Мизи. Не смотря на то, что Мизи была и остается его лучшей подругой, он не может не испытывать к ней горькой, жгучей зависти.  Она не сделала ровно ничего, чтобы заслужить такого преданного взгляда и крепкой любви.  Хмурость на лице Тилла разглаживается и руки опускаются на его сумку с ласковым, застенчивым выражением лица. Он кивает, больше самому себе, и говорит: — Хорошо. Этот вечер становится для него и наказанием, и благословением.  Пользуясь отсутствием родителей брата и сестры, на столе, рядом с разными закусками, красуется пунш с крайне сомнительным содержанием(включающий в себя слишком много алкоголя для несовершеннолетних, взятых из обильных запасов родителей Ивана и Суа), а на большом и просторном диване расселись Мизи с Суа, прижившихся друг к другу в тёплых объятьях, с любящими взглядами, направленными друг на друга, Хёна с Лукой, где девушка, бурчащая, из-за того что блондин фривольно сложил голову ей на плечо, позволив золотистым кудряшкам щекотать открытые участки её смугловатой кожи, и хандрящий Тилл на крае дивана, сложивший ноги под себя и смотрящий вперёд словно в пустоту, к которому пристроился Иван, позволяя их бедрам еле заметно прижаться друг к другу.  Тот вечер наполнен несколькими настольными играми, просмотром старых фильмов, бурчанием Суа на не совсем правдоподобные моменты, критичными замечаниями Луки и подразниваниями Хёны. А после случается то, о чем знали все, кроме слишком влюбленного и наивного Тилла. В один особо сентиментальный момент в фильме, слегка размякшая и чувствительная от алкоголя, разгорячившего кровь, Мизи наклоняется к Суа, мягко и невинно прижммаясь своими губами к её. — Чёрт возьми, мы этого дождались! — Голос Хёны как гром среди ясного неба, заставляет Мизи вздрогнуть и обернуться, демонстрируя ярко-красные щёки и кончики ушей, не прикрытые шелковистыми розовыми волосами, убранными в хвост.  За возгласом Хёны следует еле слышное, но гордое признание официальных отношений тихие поздравления и радостные взгляды, всех, за исключением одного притихшего мальчика. Несколько взглядов, в частности, от понимающей Хёны и догадывающейся Мизи, скользят к потерянному Тиллу. Парень смотрит вперёд, словно в пустоту, и его губы, будто каменные, слегла приподнимаются лишь для того, чтобы прозвучало смутное и тихое, больше для самого Тилла, оправдание. Он быстро поднимается и проскальзывает через всю гостиную к проходу в коридор. Вскоре после этого Иван ступает за ним, пролепетав что-то такое же убедительное, как и Тилл(хотя по отсутствию отрицаний и слишком понимающему взгляду Суа, он может сделать несколько выводов).  Он выходит в коридор, и замечая слабый льющийся свет с богато украшенной и обставленной кухни, как бабочка на тлеющую свечу направляется туда.  Иван останавливается за углом, его так толком и не видно, тем более, не в полумраке кухни. Зато сам он все прекрасно видит - и Тилла, с мокрыми, остекленевшими глазами и тихими прерывистыми вздохами, лицом, напряжённым от сдерживаемых всхлипов, и худые бледные руки, тянущиеся к отставкам не то вина, не то шампанского(не дай бог ему узнать, что использовала для их пунша Хёна). Он наблюдает за каплями жидкости, стекающие с уголков чужих губ по коже к подбородку и по горлу, впитываясь в ворот светлой футболки. И чем дольше это мгновение тянется, тем больше в Тилле алкоголя.  А после Иван слышит то, к чему его бедное сердце было не готово - хриплые прерывающиеся всхлипы, рубящие напряженную обстановку в комнате, словно ножи, и проходящиеся по его слабому сердцу, заставляя его обливаться кровью. Иван стоит там, и смотрит на то, как сердце Тилла впервые разбилось.  На следующей день он избавляется от тщательно упакованной гитары, игнорируя уколы чего-то горького и острого в груди. *** Самое близкое к мечте Ивана - Рождество на последнем курсе университета.  Они с Тиллом решили жить вместе с первого курса - это было невероятно выгодно, по крайней мере для Тилла, которому для того, чтобы стабильно оплачивать самому эту квартиру, нужно было бы тратить все скупые часы сна на ещё одну подработку, а вместо полноценной еды питаться, дай боже раз в день, этой сомнительной лапшой из мини-маркетов. (Иван пропустил то, что он спокойно мог бы самостоятельно оплачивать их небольшую квартирку. Даже больше: он мог бы без проблем позволить им снимать квартиру побольше и просторней, и это бы даже не отразилось на его кошельке.) Тогда они оба были в откровенно дерьмовом состоянии:  Тилл, с давно залегшими под глазами темными кругами, изнеможденым лицом, мелькавшими морщинками в уголках глаз, вечно скривленные в недовольно-уставшей гримасе губы и побледневший взгляд некогда прекрасных бирюзовых глаз. Стресс от зимней сессии сказался на них всех. В тот вечер у них обоих состоялся последний экзамен, и на невероятной радости от переполнявшего чувства свободы и предвкушения перед неделькой сладкого и беспробудного сна, но слишком уставшие от абсолютно всего, они решили устроить небольшой праздник в их уютной квартирке. Иван был отвратительно измотан и вымотан всеми экзаменами, сочетающимися с непрекращающейся работой модели, которая, не смотря на причитания Тилла, отнимала действительно много сил. Так что он даже не задумывался о том, чтобы сделать эту ночь особенной. Она сама такой стала. Они оба уселись на просторном светлом диване, с как Тилл тогда сказал, подушками, по ощущениям напоминавшие настоящий зефир. С несколькими банками прохладного пива, железо которого холодит кожу, а сама жидкость, оставляя коротковатый привкус во рту, приятно расслабляет своей прохладой.  Тилл опирается на него, чуть ли не ложась сверху. У Ивана не хватает сил восхищаться и сдерживать сердце, которое своими ударами вот-вот проломит ему грудь.  По телевизору играет какой-то дрянной старый фильм - он даже не прислушивается к содержанию и искаженным голосам героев. В организме слишком много алкоголя, около дивана скопилось множество пустых банок, тело преодолело характерную легкость, голова слабо кружится, а веки становятся больно тяжелыми.  — Тьфу, какое дерьмо мы смотрим? Тут сплошные поцелуи и хреновые сцены драк. — Голос Тилла громкий, словно эхом отдаются в голове. Иван переводит на него размытый взгляд, подмечая разгоряченные щёки,  полуприкрытые глаза и сияющие бирюзовые глаза. Он прилично пьян, по легкости речи Иван может сказать, что у него заплетается язык, но он сам явно не лучше, раз отвечает такую чушь: — А я бы хотел сейчас поцеловаться.  Его взгляд плавно скользит к губам Тилла, а после он встречается с парнем глазами.  А потом, с замиранием сердца вспоминает Иван, его впервые целует его любовь. Это мягко, немного смазано. Тилл клыками впивается в его нижнюю губу, поворачивает голову, и Иван приоткрывает губы, позволяя чужому языку проникнуть в его рот, втянуть в ещё более страстный и трогательный поцелуй, заставляющий его сердце перевернуться в груди. В ту ночь он впервые говорит "Я люблю тебя". И тогда же он впервые слышат "И я тебя". *** Когда университет закончился, а у них появилась новая, просторная и прекрасная квартира, на этот раз принадлежащая только им двоим, Иван вернулся к планированию идеальногоРождества. Только вот жизнь - штука такая непредсказуемая. Он начал подготовку заранее.  Заказал подарок - ограниченный тираж мерча от одной группы, которую обожал Тилл. Забронировал столик в Рождественскую ночь в одном из лучших ресторанов Сеула, таком - где мечтают побывать многие важные личности. Каждый, кто хотя бы раз был в том месте - гордился этим чуть ли не всю свою жизнь. (Бронь туда, на минуточку, расписывалась на месяца вперёд.) А потом, в самый важный день его агент сообщает ему о том, что ему предложили невероятно выгодный контракт. И под "невероятно выгодный" он подразумевал, что за одну фотосессию он не только мог получить почти месячный гонорар(Иван хрипло втягивает воздух, ему готовы были заплатить более 10 миллионов вон за раз), но и обзавестись несколькими чересчур важными знакомствами и связями - это, считай, его золотой билетик в совершенно другую лигу.  Единственная проблема заключалась в том, что съемка состоялась завтра, рано утром, и вишенка на торте - в другой стране. Так что, если он не хотел упустить такую прелестную возможность(а его агент чуть ли не умолял его в трубку дать согласием и желательно, как можно быстрее), ему нужно было бы вылетать уже этим ранним вечером, не позже. Черт возьми. Ему нужно было поговорить с Тиллом. К большой удачи, его парень сегодня приехал ощутимо раньше обычного времени. И как только он закончил излагать всю ситуацию, Тилл сразу же громко цокнул. — Серьёзно? — Его голос, грубый после нескольких репетиций, сочился сарказмом, сочетаемым с скептическим взглядом и тем, как он мимолетно закатил глаза, будто Иван этого не мог видеть. Серьезно, иногда Тилл ведёт себя как излишне капризный и упрямый ребенок(но он знает, что Ивану это слишком нравится). — И ты собираешься отказаться от такого предложения? Иван, скажи мне, ты идиот?  Он сжимает губы, немного растерявшись. — Конечно, нет, но я хотел чтобы мы провели этот вечер вместе. Между ними на пару минут повисает неловкая тишина. На лице Ивана - серьёзное, решительно выражение. Если бы Тилл сказал, что хочет, чтобы он остался - Иван бы непременно отказался от договора. (Даже если бы его агент сожрал бы его с потрохами за такую выходку.) — На самом деле, мне предложили сегодня вечером учавствовать на разогреве одной очень популярной группы. — Сейчас Тилл звучит тише, робей. — Я помнил про то, что ты запланировал, и хотел отказаться, но сейчас.. — Он опускает глаза, Иван замечает, как сжимаются его руки в кулаки. — Знаешь, это важный шанс для меня. Там будет огромная аудитория.  Уже известный ответ, который не нужно было озвучивать, словно заморозил воздух, вызывая слабую дрожь. Иван сжал губы и кивнул, не способный что-либо сказать. *** Пожалуй, это уже проклятье.  Конечно Иван всегда мог сказать, мол, ничего страшного, он мог перенести идеальное Рождество на следующий год, когда ему ничего не помешает.  Но то, как он часто повторял про себя эту фразу, совсем не вселяло надежду.  Скорее, это лишь вгоняло в отчаянье. В этом году он слишком замотался на работе - плюсом, свадьба его ворчливой сестры и лучшей подруги отнюдь не разгружали его итак плотный график. Ещё немного, и Иван мог бы закинуть петлю себе на шею. Единственным утешением был его милый Тилл.  Он написал Ивану несколько сообщений в течении дня, то спрашивая о его планах, настроении, то когда он освободится. Тилл даже рассщедрился на несколько очаровательных стикеров - событие, происходящие только на день рождение Ивана, либо в очень-очень редкие случаи прекрасного настроения Тилла. Их квартира встречает его невероятным уютом, сладковатым запахом выпечки, смешавшимся с ароматом жареного мяса - от этого во рту уже скапливается слюна. Перед глазами мерцает обилие украшений, гирлянд - ярких, но не такие аляпястых, как на улицах, слепящих взор и вызывающие разноцветные пятна перед глазами.   А после его сердце пропускает несколько ударов от того, что он видит - его очаровательный Тилл, наряженный в черный вязаный свитер с высоким темно-зелёным горлом. Он великоват Тиллу, доходит до молочных бедер, прикрывая их, но не скрываясь бледных стройных, длинных ног: щёки Ивана опаляет жаром, воздух выбивает из лёгких, а глаза затапливает зрачок, такой крупный, что скрывает все красные мелькающие звезды. — Тц, я тебя так долго ждал, а все что ты делаешь - стоишь как истукан в проходе? Голос Тилла слегка хрипловат, но тверд и уверен, заставляет Ивана пошевелится. Ухватится за края куртки, быстро избавляясь от нее и кидая куда-то в сторону комода. У него зудит под кожей от желания прикоснуться, потрогать, сжать, вцепится зубами в мягкую кожу, усыпать вечными и мягкими поцелуями каждую свободную унцию, впиться пальцами в мягкость бедер и зарыться в чужое тепло и комфорт с головой. — Прости, что заставил ждать. — Он не узнает своего голоса, а язык словно онемел во рту. Тилл кривит губы, но кивает. — Я нарядил ёлку, там тебя ждёт подарок.  Боже, Иван молится, чтобы бог смиловался над ним и его бедным сердцем - такими темпами он не доживет до ночи, и скорей скончается от сердечного приступа. Тилл итак выглядит, как лучшей рождественский подарок, который он мог пожелать, куда же ещё? Чуть погодя его парень добавляет: — На кухне стынет ужин, я весь вечер потратил у плиты, так что советую поспешить и сесть есть, пока я самостоятельно не запихнул тебе все это в глотку.  Не смотря на угрожающий тон, от глаз Ивана не ускользает легкий пунцовый румянец на чужих щеках, и он следуя наказанию Тилла, быстро моет руки и садится за стол. Ужин проходит быстро, в приятной тишине, лишь изредка прерываемой короткими будничными фразами.  Еда волшебна, и честно, зная насколько редко готовит Тилл, это даже удивительно. Но больше всего его внимание приковывает его возлюбленный - у Ивана нет сил отвести от него глаза, заставить свои мысли идти в нужное русло, а воображение - подкидывать ужасно непристойных, но прекрасных картин. Надето ли на Тилле нижнее белье? Проведут ли они эту прекрасную ночь в кровати, шепча сладкий бред друг другу на ухо?  После этого он помогает другому убрать посуду, даже не скрывая голодных взглядов на мягкие бедра и черные боксеры, выглядывающие из-под приподнявшегося свитера.  Свитера Ивана. Черт возьми, его парень был таким привлекательным и сексуальным. Иван мог бы трахнуть его прямо за тем столом. — Итак, ты продолжишь пожирать меня глазами, или наконец приступишь к делу? — В его голосе слышится нетерпение, жадность, слабое, но жгучее возбуждение.  А Иван не требует того, чтобы ему повторяли дважды.  Он подхватывает Тилла под бёдра, садит его за кухонную стойку и утягивает в сладкий поцелуй, отдающий привкусом имбирных пряников. (Тех, которые Тилл приготовил для них. С милым изображением тех кроликов, сделанного из цветной глазури: черного и светло-зеленого, тех, которых они видели в детстве, которых Тилл не забыл.) Поцелуй из мягкого касания губ перерастает в что-то голодное, в страстное сплетение языков, в укусы на распухших и красных губах, в мокрое и смазанное.  Руки бродят по всему телу: задирают плюшевый свитер, оглаживают подтянутые бока, поднимаются выше чтобы подразнить грудь - Иван давит большими пальцами на покрасневшие от прохладного воздуха соски, щиплет за них, а после наклоняется и обхватывает их губами, оттягивает, царапает зубами, жадно вслушиваясь в чужие хрипы и скрывающиеся стоны, а после проходится языком, довольно наблюдая, как две красные бусины распухли и лишь сильнее налились красным.  Иван оставляет колье укусов на Тиллевской шее, отмечает ключицы, крепкие плечи, уделяет время сладенькому местечку за ухом, заставляя Тилла задыхаться под умелыми прикосновениями и движениями губ и языка. Ласкает каждый видный кусочек кожи, тянет вереницу засосов и алеющих следов смеси зубов, клыков и языка вниз, стягивает белье - оно летит куда-то далеко от силы рывка - и сразу же впивается пальцами в мягкую, девственно-светлую и нетронутую кожу.  Осыпает её мягкими поцелуями, скорее легкими, как перышко прикосновениями, а после впивается, оставляя свой след.  Словно говоря, надрывно, с силой и звериным рыком - моё. А Тилл вцепляется в его плечи, спину короткими обкусанными ногтями, оставляет беспощадные длинные царапины, разнящиеся от белесых, до ярко-красных. В начале выкрикивает проклятья, потерянные в череде стонов, а после срывается на хриплую и тихую мольбу, смешанную с именем Ивана, звучащим, будто мантра. Растяжка проходит на ура: Тилл уже спокойно принимает в себя два пальца, он достаточно влажный, и на третий палец, растягивающий обруч мышц лишь шипит и стонет, ругаясь, говоря, что готов к большему. Не смотря на сладость момента, Иван не может пропустить прекрасных образов Тилла, лежащего на кровати, растрепанного и раскрасневшегося, с каплями пота, выступившими на лбу, и несколькими пальцами в себе, в комнате, наполненной влажными хлюпает смазки, трахающий себя для него на их же кровати. Иван не обременяет себя поиском презерватива - это уже дело для него будущего. Он входит одним плавным, скользящим движением до упора, губами ловя громкий полустон-полувскрик.  Они оба близки к концу - Тилл, доведенный ожиданием и ласками, а Иван - сладостными чужими стонами и образом, представшим перед ним. Движение хаотичные, резкие и быстрые - погоня за желанным удовольствием.  Тилл обнимает его за плечи, бормочет что-то бессвязное ему на ухо, его лодыжки скрещены у Ивана за поясницей.  Вместе они стонут в унисон, стоит Ивану ударить влажной головкой по пучку особо чувствительных нервов внутри, а Тиллу - сжаться настолько, что у другого перед глазами блестят звезды удовольствия. Иван целенаправленно продолжает вколачиваться в одно-единственное место, заставляющее Тилла проронить несколько слезинок, которые быстро пропадает между губ Ивана, и вызывающее настолько громкие стоны, что завтра у Тилла будут хриплый и осипший голос. А после они встречают настолько яркий и незабываемый конец, что под веками мелькают звезды, дыханье вышибает из груди, и они синхронно сливаются в блаженных вскриках, падая друг на друга. *** — Надеюсь, ты доволен?  Тилл изнеможенный, вялый, дышит медленно и размеренно, позволяя Ивану прижаться к его боку, а рукам - обвить худую талию.  — Невероятно. А сам Иван словно довольный кот, объевшийся сметаны, чуть ли не мурлычет, все льнет и льнет к Тиллу, даже трется щекой о разукрашенную кожу.  — Хотя, я бы устроил ещё пару раундов.  На это его встречает слабый, но действенный подзатыльник. — Ага, перехочешь. Ну что же, Иван, прижимая Тилла поплотнее к себе, думает, что всё-таки, это их идеальное Рождество.