Thing

Унизительно. Каким же его положение было унизительным. Лучше бы он продолжал гнить в своей камере, вися на цепях, чем... Так. Бинхэ не знал жалости, не ведал милосердия или хотя бы его осколков. Как демон, он желал только брать, обладать и завоёвывать. Учитель был всего лишь ещё одним бастионом, который необходимо было покорить самым привычным из всех возможных способов. Цинцю с шумом рвано выдохнул и нехотя приподнял голову, встречаясь взглядом с целой толпой демонических генералов. Очередной совет, на котором ему предстоит быть жалкой игрушкой — демонстрацией силы. Впрочем, это было уже не в новинку. Раздутый, обжигающе горячий член глубоко внутри пульсировал и заставлял выгибаться в пояснице, послушно стискивая его мышцами. Бинхэ тихо простонал и прижал Цинцю ближе к себе, будто закрываясь им от всех собравшихся демонов, будто отгораживался от своей сути, но всё было не так. Он просто стремился дать лучший обзор, показать свою любимую растерзанную игрушку, хвастаясь, что именно он сделал с ней всё это. — Учитель, разве вы не прекрасная насадка для моего члена? — губы Бинхэ коснулись кромки уха Цинцю, и по всему его телу мгновенно пронëсся сноп искр, сопровождаемый мурашками и поднявшимися на загривке волосками. Это ощущение Цинцю ненавидел сильнее всего в подобной ситуации. Совершенно не берущееся под контроль возбуждение, сжимающее грудь тисками и раскаляющее внутренности до предела. Руки Бинхэ блуждали по телу Цинцю, нажимая на особо чувствительные точки, лаская соски и кожу под рëбрами. Он давно уже всё изучил, но иногда игрался в неопытность, кружа пальцами повсюду, будто заново выискивал нужные местечки, от прикосновения к которым у Цинцю перед глазами вспыхивали искры. Отсутствие конечностей сделало оставшееся тело более чувствительным, более чутким к ласке, и Цинцю ненавидел себя за это. Насаженный на член, беспомощный и бесполезный, он мог только забавно дрыгать культями в попытке сняться с члена, но лишь насаживаясь на него ещё сильнее. А Бинхэ смеялся над ним и «помогал» — обхватывая Цинцю за талию, он то и дело насаживал его на себя как самую настоящую вещь, которую можно использовать так, как заблагорассудится, и Цинцю отчасти был этому малодушно рад. Ведь вещь не может испытывать эмоции. Вещи плевать на то, сколько пар голодных глаз уставятся на неё в следующий момент. Вещи не может быть больно и горько от того положения, в котором она оказалась. Вещь не заботится ни о прошлом, ни о будущем. Вещь ничего не решает. Думать о себе в подобном ключе было гораздо проще. Годы ненависти и бессильной ярости в цепях прошли, пики Цанцюн были уничтожены, грязное бельё было вынесено на общественный суд. Всё, чего Цинцю так сильно страшился, уже случилось. Всё, за что он мог побороться — собственное выживание. Выживать — то, что он, Цзю, умел лучше всего на свете. Затаиваться, выжидать, нападать и бежать так далеко, как только возможно, пока боль под рëбрами не станет невыносимой, а дыхание окончательно не собьëтся. А пока нужно... Притворяться покорным и принявшим свою судьбу. — Учитель, старайтесь лучше, иначе я передумаю. Вы же хотите вновь получить свои руки и ноги? — Цинцю безусловно хотел. Ведь это был шанс на побег, на свободу подальше от этого ублюдка. Обещаниям Бинхэ он не верил, но из раза в раз хриплый шёпот искушал, заставляя надеяться на то, что свобода для него ещё не потеряна до конца. Что есть возможность выбраться из этого кошмара, перестать быть вещью и вновь стать человеком. Да, жалким, без совершенствования, да, без гроша в кармане. Но всё же живым человеком, а не «свиньёй». Бинхэ шлëпнул Цинцю по тощему заду, заставляя неуклюже и смешно двигаться, чуть приподнимаясь и тут же снова до конца опускаясь на член. На большее он не был способен, и Бинхэ знал это, намеренно издеваясь и выдавая почти невыполнимые задания по типу этого. Цинцю стиснул зубы и коротко простонал, ритмично сжимая внутри ненавистный член — такая стимуляция была приятна и ему самому, от неё мелкие волоски на теле вставали дыбом, а глаза чуть закатывались. Жар, текущий по венам, пульсацией отдавался в голове и в паху, заставляя желать большего, желать более активных движений, и Цинцю коротко проскулил, как дворовый пëс, выпрашивающий подачку. Беднякам выбирать не приходилось, безрукому до собственного колом стоящего члена было не дотянуться. Приходилось уповать на помощь или искренне надеяться на то, что ненавистный член ублюдка окажется настолько хорош, что сможет и без рук отправить его за грань удовольствия. И Бинхэ, засмеявшись, уложил Цинцю грудью на стол и под одобрительное улюлюканье демонических генералов принялся трахать его быстро и жёстко, скорее натягивая на свой член, чем самостоятельно толкаясь навстречу. От распирающего всё нутро ощущения хотелось выть и скрести пальцами о стол, пытаясь отползти, но... У него не было пальцев. Унизительно. Каким же его положение было унизительным. Но... Из горла то и дело вырывались хриплые, отчаянные унизительные стоны, наглядно демонстрирующие, как ему на самом деле было хорошо под этим ублюдком. По всему телу непрерывно проносились искры, глаза закатывались, а язык чуть вываливался наружу. — Тебе не сбежать от меня, Учитель, — Бинхэ наклонился к самому уху и начал его покусывать, выкручивая ощущения на максимум. — Даже с ногами и руками ты останешься здесь. А знаешь, почему? Потому что не сможешь без моего члена, — гнусная ложь, и они оба это знали. Узел в паху скручивался всё сильнее с каждой секундой, возбуждение объяло кожу пламенем, и каждое касание отзывалось искрами удовольствия. Шлепки, укусы, отметины на коже, даже трение о стол — это давило на Цинцю, заставляло скулить в умелых руках и выгибаться, по мере возможности приподнимаясь на культях. Всё оборвалось слишком резко. Вспышка белого ослепила, шум крови в ушах стал оглушающим, и Цинцю не слышал больше ни слов Бинхэ, ни возбуждённого гомона демонов, отдаваясь нескольким секундам наслаждения, за которые он потом ещё долго будет себя гнобить, но сейчас... Сейчас можно было просто отдаться моменту, ни о чём не думая. Сознание начало медленно угасать, несмотря на продолжающие сотрясать тело толчки. Он всего лишь вещь. Вещь, которую могут починить, если она будет вести себя хорошо. Вещь, которая ещё может стать человеком.