Рождество и златогривый конь.

"С песней звонкой шел сторонкой

К любушке своей

И украдкой и с любовью

Целовался с ней"

В степях тишина стоит. Солнце рыжее, небо, как розовое топлёное молоко, уже виднеется на горизонте в Ростовском уезде. Выходишь когда, нос щиплет от ветра, но отступать девушка не желает. Она подол поднимает, дабы пройти к стойлу, а сама всё о своём, о девическом думает: как же её любимый там, бастует ли своих врагов, жив ли? Хотя в адрес "того самого" последний вопрос скорее будет риторическим. Нахичевань с силою отпирает дверь, пока не пришло в денник утро с первыми лучами. Проходит всё ближе к коню ласковому, у которого грива - не грива - золото. Тело - не просто тело, а с душою человеческой будто бы. Всепонимающий любимец ластится, тянется своей мордой к знакомым рукам за ласками, фырчит. Давно нет хозяина дома, и даже животина понимает, разделяет беспокойство с ней. А что им, коню со службы списанному, и девке-то, хранительнице очага, ещё делать? Смиренные и связанные ожиданием и временем, устоями, с замиранием чего-то ждать. Это их участь. — За ним скучаешь, златонько моё. Клянусь, как я скучаешь. — девушка узду на коня набрасывает, а после выводит из стойла, громоздко цепляя седло, приглаживая, да всё приговаривая любезности. Иначе не может. Много он значит, этот доброконный, своё отслуживший. Сколько живет, столько и их любовь к друг другу теплится в хате. Ни больше, ни меньше останется когда-то в памяти, а всё о молодости напоминать будет. Поля эти, в каких сейчас скачет она врозь снегу декабрьскому, реку, куда направляется, чтобы воды набрать. Знакомство первое, с Лёшей-то, там же и произошло. На величественном берегу Донца. А в пору весны той старой, где посреди дорог сельских скакала, играя роль постыжей, она смотрела на юнцов, что с Ростова-на-Дону приезжали, свысока. Где ж видано, чтоб так было? Чтоб младая, да без мужа, верхом разъезжала? А коня-то парни жалели. Каждый засматривался, чахли подле, не смели дыхнуть. Мечта казачья такая - иметь рысака выносливого да жёнку-красавицу. Но свободолюбивы были, что Нахичевань, что младая лошадь её. То на дыбы перед парнишками встанет рыжеватый, испугает их, а она смеётся. То лягаться станет на свисты пренебрежительные. Алёше же тогда о ней мало что известно было. Ну, есть девчушка такая и есть! Всё дразнится да дразнится, а от себя только пыль оставляет другим. Наглая донельзя. Но один раз, табунясь с остальными возле реки, посмел увидеть её близко-близко и аж обомлел. Глаза встретил темные своими зелеными, руки с завёрнутыми рукавами, еще без мозолей от каждодневных трудностей. Лицо не абы какое, а точно с картин, какие видел только у купцов-богачей. Парни как заметили, что засматривается есаул на юную Нахичевань, так сразу хлопать стали по плечам да отговаривать от клятв любовных. Мол, сколько к ней не приезжали, с каких клочков губернии, а без толку всё: любит только коня да свободу. Не быть ей в чужих объятиях, не променяет постылую любовь к самостийности своей. Но чужим уговорам Донской не уделил даже и минуты. Идёт к девушке уверенно, обутками стуча по камням на мелководье, да ведя за собой своего коня. — Знаю я, все говорят в губернии, какой гарный твой конь в езде, — громко сказал Ростов. — Негоже ему только поля-то объезжать! Продай его мне. Того побачишь, как я всех врагов шашкою зарублю. И не станет у нас врагов. — Коли так хочешь, чтоб продала, ты меня обогнать должен, — бадью цепляя на седло, поговаривает девушка, не глядя в сторону парня. — Все, кто просил продать, хилые. Не знают, что такое хороший конь. От того и их кобылы непослушны и помирают также быстро, как они. — Договорилися, — после недолгого молчания говорит кучерявый, вскакивая на свою кобылу. — Ежели первый до хутора твоего через поле доеду, побачу вдали город, то уеду на твоём жеребчике на службу. А вы, — он поворачивается к парням из своего полка, что рты разинули. — Свидетелями будете наших слов! — голосит Ростов, махая рукой на красоты родины. Усмехается девушка на слова. И почто чёрт дёрнул согласиться? Но назад не двинешь. Она сама вскочила да галопом из овражика потрусила вдоль берега, прежде чем выбраться на знакомые равнины. — Готовая? — вопрошает Донской, очи пытаясь укрыть ладонью от солнца дневного. — Главное, чтоб ты был готов, казачок. — громко хлестнув поводья с особой силой, что даже в воздухе хлопок послышался, Наринэ оторвалась от седла и как разогналась, да так, будто и не было её совсем здесь никогда. И впрямь тяжело было нагонять девушку. Она неуловима, как пуля от офицерских ружий, хитра, как лис, улыбка её обворожительна, как небо ясное. Потянешься к ней, а все равно не ухватишь. Всё-то заглядывается на неё, любуется, улыбается в ответ, придерживая фуражку свою одной рукой. В ушах ветер, в голове только она: Нахичевань. Необъятная, неприступная. Точно его какую искал. А искал Лёша до стыдобы долго. Все девки ему ни то, ни это. Эта же пусть проклята каждым, кто хотел с ней женитьбу или коня златогривого, но от того достичь её хотелось больше остального. А добиваться Ростов научился своего всегда от службы суровой. Потому он встает почти во весь рост, держась только за шею своей любимицы, заставляя её свернуть во лесок, который должны были пробежать мимо. Наринэ только и успела, что из виду потерять парня, но дальше побежала, не сбавляя темпа. А в голове всё крутятся эти зеленые юркие глаза. И почему согласилась именно с ним тягаться? Что так побудило? — Беги. Что есть мочи беги. — просит Наринэ у коня. Вот уже и дом родной кажется ближе, а подле него Донской стоит. Краснющий, точно вспрел как следует, но довольный, азартно улыбающийся. Да и она не заметила, как запыхалась от таких забегов. — Твоя взяла, — подъезжая ближе к молодому человеку, трактует девушка, не растеряв своей гордости и успев спуститься с коня. — Я сдерживаю своё слово. Но если умрёт этот конь, то можешь не возвращаться вовсе. — А как же. Хочется мне еще побачить черноброву его хозяйку! — признается Лёша, протягивая из-за спины сорванную наспех сирень. — Сколько бы ты ни была строптива, а я ведь упрямый. Всё равно вернусь же живым. Она принимает дар его молча. После же подходит ближе. — Раз упрямый, то и женился бы на мне, проклятой такой. И быт со мной делил бы. И коня. — с ноткой игривой произносит Нахичевань, на что слышит усмешку. — А я, может, этого и хочу! Пригласишь в дом, хозяйка? — он снимает свою фуражку и берет лошадь за поводья. Наринэ же кивнула, успев сдержано снова улыбнуться. — Если так желаешь. Сколько лет с той поры прошло, до сих пор же не знала она, как Лёша тогда путь срезал за ради своей победы, лишь бы остаться с нею, быть частью жизни. А сейчас стоит там же, где когда-то в первый раз взглянул на неё. И конь уже в глубокой старости, и бадья новая, только любовь никак не угасает. Нахичевань набирает воды с проруби, вяжет на одну сторону седла, а после слышит знакомый голос: — Конь твой всё такой же гарный. Дуже гарный. Девушка оборачивается уже не на просто есаула, а на воеводу любимого. Ах, всё цветёт, цветёт разными цветами! Улыбка сахарная, обутки чищеные, сам он поджарый и с такой же теплотой глядит на Наринэ. Со службы пришёл. На Рождество отпросился. — Вернулся. — улыбается она, подойдя и прилобунившись лбом на чужое плечо. Руки жаркие её к себе жмут крепко-накрепко. — Обещался же. А ты всегда забываешь. Тишина наполнила природу и их обоих на много времени. Они в канун самого главного праздника таки будут вместе. А когда побегут через знакомое им поле, то подарит Нахичевань Ростову, муженьку своему, поцелуй неожиданный. Он же поддастся на ходу и после снова станут только воспоминанием этих земель нетронутых, свободных. Где однажды полюбили друг друга и куда Лёша приносит цветы в канун Рождества, чтоб Бога прославить и вспомнить утерянное. Нет подавно уже ни коня, ни хуторов, ни губернии, ни его строптивой Наринэ. Мегаполисы и машины. А той жизни нет. Совсем нет. А любовь все живёт, всё бьется в унисон с памятью спустя век. И со снегом принося моменты, что менестрелью рассыпаются в его голове. — Я вернулся, как и обещал, милая моя. Я тут, жёнка. Обвенчала их мать земля навеки. Забрала к себе Нахичевань. Гладит он пустую голую землю, что сугробом покрыта, кладет цветы. И будто, как вчера: конь златогривый, военная служба и дом, что оказался самым родным, где она жила. Всё то человеческое, все собрания и проблемы потихоньку уходят далеко. Снова он млад, в фуражке, с сиренью, влюбленный впервые и навсегда. И только вороны горько плачутся о судьбине бывшего казака, жалеют, возвещают в тучах бескрайнего неба о любви знатной, что была когда-то тут, в расприях Ростовских. А сейчас, кроме себя самого, никого больше у него и нету. — С Рождеством. Слышишь? Шепчет тот земле, усевшись на неё коленями. А после взгляд свой подымает вверх. — С Рождеством, Наринэ.