гори - не выгорай

Он знал это выражение лица. Знал эту повисшую осторожную тишину между ними, в которой звучал еще не заданный вопрос. Бакуго хотел сказать «нет», еще до того, как Половинка откроет рот. Он готов в очередной раз созерцать современное искусство. Сходить в пятый раз на Босха. Понаблюдать за тем, как эти длинные эстетичные пальцы раскладывают Таро. Прости господи, он готов поехать с Шото в ту заброшенную церковь, потому что он неожиданно преисполнился в своем познании и подумал, а почему бы не поглядеть останки (читай, как остатки) старых заброшенных католических церквей на территории Европы (ну мы же ходим в походы? Не трудно представить, что это просто очередной заход в горы). Но блять нет. Проблема координально не в искусстве. Не в церквях (конечно, они ж на стажировку в Германию для этого поехали!). Проблема была в Экспериментах. Именно с большой буквы. Первый раз это появилось несмелыми намеками в районе второго курса, когда они неожиданно сошлись, как в море корабли. Их притянуло друг к другу магнитом, первая школьная любовь, смазанный фотоснимок поцелуя в общем коридоре общежития. Половинчатый уникум — восхищенный взгляд из вечности и несмелые касания. Руки пропадают в волосах Бакуго, он — неумелый (не то чтобы Кацуки не самопровозглашенный король поцелуев), касания кожи к коже, они сталкивались носами, стукнулись зубами пару раз. Общий коридор, прачечная, в комнате друг дружки. Пока гормоны не взяли свое и прикосновения не стали более откровенными. Именно тогда желание Эксперементировать вылезло впервые. Это Двумордый лизнул его в нос, при этом нависая сверху, как несмышленый породистый кот и выдал: — Не хочешь зайти дальше? Дальше только лес, бьющееся в районе желудка сердце Кацуки, хотелось скомкать пальцами футболку в области груди и завыть в голос, потому что да! — он определенно понял о чем говорил Двуликий айсберг и нет, какого хрена это предлагает он?! Это Бакуго должен быть инициатором! Он первый кидается в омут с головой! Он рискует. Делает первые шаги. Он первый поцеловал, выдавил из себя нормальными сука словами это предложение встречаться (и не важно что до этого он половину дня шерстил гугл, искал лучшие формулировки и составил на ноутбуке список из всевозможных предложений, которые казались оптимальными! Он вывел свою идеальную формулу, все! Даже не пришлось задействовать в помощи Дерьмомозга и Пикачу, а это официальная победа). Так вот… …какого черта человек, который еще на первом курсе впадал в ступор от валентинок предлагает ему переспать или, ну подрочить друг другу, все зависит от контекста этого таинственного и непостижимого «зайти дальше» (господи бля, а дрочка считается за секс?). — Чур я сверху, — все, что удалось выдавить из себя в этот момент. Тодороки рассыпался в мягкой довольной улыбке одарив его сотней другой поцелуев после этого. Их первый раз, умора и позорище, после которого неожиданно всплыло, что выдержка у Кацуки нихрена не железобетонная, а вид растекающегося от удовольствия под ним Полудурка (Баку-бро, не этично называть свою вторую половинку вот так! /Захлопни рот! /), замыкает что-то в голове до неприличного. Кацуки таким тупым себя со времен изучения дискриминантов не чувствовал. Ну то есть. На математике, конечно, это было другим. А тут, смотря на разметавшиеся по татами волосы и дрожащие ресницы, он неожиданно почувствовал себя приятно опустошенным. Ладно, блять, он просто не любит долго анализировать собственные чувства, хорошо? Раскопки в голове это про Двумордого. Так вот. Стоило пройти стадию первого неловкого раза, и будто где-то прорвало ящик Пандоры, а лесу сдохло нечто потусторонее. Потому что у Половинки резко пошла разблокировка всего невообразимого потока порнушного дерьма, которое только было возможно. «Библия секса», пожалуйста, Кацуки не хотел знать, что эта хуйня вообще существует на просторах интернета, а особенно сохранена в компьютере его парня. Стоило академии остаться в прошлом, а им оказаться на территории общей снятой на пополам квартиры, Ящик Пандоры по новой раскрыл свои створки и явил миру еще сотню приколов. И все неизменно начинались с молчания, которое можно было пощупать руками (прямо, как Бомбу, что вертелась под ногами по утрам и назойливо мяукала, стуча лапой о железную миску в районе пяти утра — зловредный маленький комок шерсти). Шото имел дурную привычку усаживаться в эти моменты близко-близко, наклонять голову на бок, заглядывать разноцветными зенками в душу и что-то ломать в Кацуки. Ну или жать на какой-то рубильник. Смех и позорище. Наступи на меня? А может попробуем шибари? Я купил /непередаваемое название из букв/, давай попробуем? Сенсорная депривация! Можешь, пожалуйста, оставить микровзрыв на моей коже? У тебя довольно тяжелая рука, может попробуем порку? «Может попробуем» — звучит похоронным маршем для нервной системы. Нет, Кацуки определенно в восторге с их личной жизни и безумно рад, что Двумордый так раскрепостился, но… Иногда его предложения в духе «можешь засунуть в меня руку по запястье?» звучат как-то пугающе. Вот как сейчас. Бакуго считает в голове до ста в обратном порядке. В конечном счете, у них есть табу ввиде блад плея (нет, причинить Шото вред даже с рамках игры, кажется варварским, на себе нож он пробовать не готов, как и резаться и заниматься чем-то травмоопасным — интересно, сломанные в процессе секс-качели, тоже идут в этот разряд?). Так вот. — Ну давай, Половинчатый, чем удивишь меня на этот раз? Шото прикусывает нижнюю губу, пряча крошечную улыбку, в его случае эквивалент широкой киришимовой лыбы, в ладонях. — Хотел предложить накапать на меня воском. До короткого замыкания в голове осталось три, два, один… // О. Воск. Конечно. До огня и ожогов они еще не доходили, просто блеск. — Я пробовал сам, — стыдливо отводя взгляд негромко сознается Полудурок. Он нескромно ворует кофе у Кацуки из-под носа. — Но… ничего не ощутил. — У тебя болевой порог, как у Дерьмомозга, — встретились два камня. — Не удивительно, что воск тебе не об… — Я думаю дело в том, что это должен быть кто-то другой, кто будет контролировать процесс, наклон, близость свечи от кожи. Возможно стоит завязать глаза, чтобы… понять весь спектр ощущений. По личным ощущениям самого Бакуго, он падает в кроличью нору. Мозг и здравый смысл вышли из чата на стадии того, как он услышал «я пробовал сам…». /Он отложит эту мысль на полочку, под названием: подумать об этом позже. Где-то между: «блять, какого хуя?» — и — «вызнать рецепт того пирога у Фуюми”/ Из плюсов, это не что-то… чересчур экстремальное. Вечер пошерстить всевозможные форумы, поискать свечи (потому что то, что нашел Серединка на половинку, явно не годится для игр). В целом, в целом окно не такое уж и охуенное, можно немного отпустить поводок и просто… и просто наслаждаться тем, что это не фистинг. Так вот. — Если хочешь, можем попробовать и на тебе? — Огонь рядом со мной? Интересный способ сдохнуть. — Ну я же рядом, — бесцеремонно устраивая руки на коленях Кацуки, осторожно роняет Тодороки. Он бодает его кончиком носа в щеку, снова строит эту смешную морду кота из Шрека. — Ну и тем более, тебе понравилось, когда я… Немного поиграл с температурой. Обхватил бедро Бакуго, вколачиваясь глубоко и медленно. А потом неспешно нагрел ладонь и оставил отпечаток, что расцвел алым цветком. Ладонь, пальцы, все следы-следы-следы и метки. Да. Да блять… Ему не просто понравилось, он был в ебучем восторге, что пальцы на ногах поджимались, а цветные искры плясали перед глазами от контраста расплескавшейся боли и удовольствия, что набирало концентрацию внизу живота, прямо там, с выступающими напряженными венами, что спускаются к лобку. Огонь не был плохой идеей. Но он вел ко взрыву. А уж какого конкретного характера, это уже дело десятое. Двумордый подается вперед, стекает на его колени, под недовольное мяуканье Мины, чей покой они потревожили своей возней, кошка недовольно спрыгивает с дивана и окидывает их настолько презрительным взглядом, что Карга с ее уровнем токсичного молчания, нервно курит в сторонке. Шото зарывается пальцами в короткие острые пряди, массирует кожу головы, выжидает пока Кацуки поплывет, как целочка от его восхитительной придурковатой магии. Кацуки и поплыл, с поправкой на «давно и прочно». Он может выебываться миллион лет, но правда плавает на поверхности. Двуликий валенок может вертеть им как душе угодно, и Бакуго не скажет ему и слова. // — А это… — Воск с кожи потом будет снимать легче, — еще масло разогревающее, значит даст немного больше чувствительности. В Шото ноль по Фарингейту эротизма, он смазывает крепкие мышцы маслом, будто натирает медный чайник. Ну или готовится к выступлению на показе бодибилдеров, с поправкой на то, что неуверенно замирает в районе паха. Будто это не он инициатор анал-карнавала со свечами и не знает что будет дальше. Он цепляется белье за считанные секунды, прежде, чем отправить его к остальным вещам на стул, хаотично сложенными. Половинка и сам такой. Хаотично упорядоченный. Там где это не требуется — возводит аккуратность в блядский абсолют, а там где надо… ну, там где надо он покупает не те свечи, игнорирует все советы с форумов. Будто уверенный в том, что все и само как-то сложится без лишней помощи. — Не пизди, а работай. — Так я уже… — Тодороки затыкается в моменте, непонимающе оглядывая себя такого… непростительно соблазнительного всего в масле с ног до головы и абсолютно растерянного. Едкие комментарии рвутся с языка на пополам с тупорылым и обезоруживающим звуком жалкого поскуливания. — А сзади тоже?.. — А сам как думаешь? — слова кусаются, а улыбка натягивает скулы, при всех невообразимых приколах в духе «хочу попробовать принять в себя вон тот дилдо в форме шупальца» Полудурок остается неприлично наивным и "тепленьким" во многих аспектах. Двумордый цепляет ногтем крышечку масла. — Я думал, — тонкий лед слов. — Что ты завяжешь мне глаза, мы поэксперементируем с воском, а потом… ты сядешь на меня сверху, согревая внутри. /короткое замыкание через три, два, од…/ Господи блять боже. Этот человек сведет его в могилу. Именно сочетанием этого до неприличия невинного тона и эротическими предложениями, что вырываются из этого красиво очерченного рта. — Напомни мне, — кто-нибудь дайте ему сил. — Как ты нахрен пришел к мысли, что нужно играть со свечами? Тодороки задумчиво опускается на край кровати: — Я подумал о том, что было бы интересно попробовать это еще раз, когда стоял на какой-то экскурсии в катакомбах и лил воск от подтаявшей свечи на руку. Было красиво. Уточнять, как давно это было Кацуки, блять, не будет. Не-а. Некоторые вопросы связанные с восприятием мира у этого айсберга, должны оставаться секретом во благо не разрушения чужой психики. // — А может без стоп-слова? — А может быть ты сходишь на хрен?! — иногда бороться с его упрямством просто невозможно, именно в такие моменты, Кацуки вспоминает чей именно Половинчатый сын. Не то чтобы это было сложно забыть. — Вслух. Еще раз. — Бомба, — теперь главное, чтобы ни одна из котячьих жоп не призвалась на стоп-слово. А то неловкие казусы уже имели место быть. Расцарапанная вдвойне спина и насмешка от Пикачу. — Я не думаю… — Такое есть, — выходит даже беззлобно. Бакуго давит остатки легкого раздражения, топит все в нежности. Половинчатого уникума тянет сгрести в ладони, согреть в руках эту недоумевающую морду и затискать, пока он не начнет мурлыкать в руках и тереться головой о бедро. — И не надо проверять свой порог боли, ты услышал? Шото издает забавный высокий звук, стоит щелкнуть его ногтем по соску. Лента на чужих глазах, легкое нетерпение что витает в воздухе вместе с запахом воска и легким хвойным ароматом. Маленькая горячая лунка воска собирается рядом с фитильком, кроваво-алый след украшает потеками блестящую от масла кожу. Шото под ним едва заметно дергается, капля воска застывает в ложбинке между ключиц. Реакция скорее от неожиданности, нежели от боли. Бакуго же дает ему все гребанное время мира. Секунды, минуты, часы, крупицы бесконечности, пока эта бедовая голова переваривает, следующие брызги воска украшают низ расслабленного живота. Тодороки шипит, чуть выгибаясь в пояснице и сжимает тонкими пальцами простыни. — Не передумал? — размазывая то, что не застыло по бледности кожи, тянет гласные Кацуки. Насмешка летит мимо с оглушительным стуком. Как бросать камешек в пропасть. — Еще. Коротко, с придыханием, теплота слов тлеет в воздухе, где-то в районе груди, ширится теплым ядром. Будто из них двоих маслом с разогревающим эффектом измазан не Двумордый, а сам Бакуго. Он дает время, бросается колкостями, как из мешка изобилия, хмыкает, шутит и перебирает варианты, когда будет хватит. Тяжелые капли текут по плечам, ребрам, шее и ногам. Ощущение, будто вампир небрежно оставил созвездие укусов на чужом совершенном теле. — Продолжаем? — Да. /пизда/ Рот трогает намек на улыбку. // — Половинка. Даже с завязанными глазами, очевидно, что смотрел бы он сейчас на Бакуго этим наигранно невинным взглядом. Кацуки подается вперед накрывает чужие губы своими, один из лучших способов заставить Тодороки молчать и не нести смущающую чушь, от которой загораются уши и разливается тепло в груди. Он ерзает, опускается бедрами на чужие пальцы, что неспешно размазывают лубрикант по сжатому колечку мышц. Жмурится в поцелуев, потерянно роняя ругательства. Застывший воск на груди Половинчатого осыпается липким крошевом стоит прижаться теснее, между их телами нет и свободного миллиметра. — Никогда не ощущал, что ты так сжимаешься, — Шото бесстыже трется членом о его живот, мурлыча нечто напоминающее стон. — Да пошёл ты… Левая рука опасно нагревается, оттягивая мягкую упругую ягодицу. Двумордый рвано дышит, мажет звездными поцелуями по губам и подбородку, не прекращая облапывать, мять, стимулировать, готовить под себя до невнятных, хриплых звуков. Кацуки готов отрицать вечность, что его это по настоящему заводит. — Руки, — почти рычание, перед глазами цветные искры, тонкие длинные пальцы выскальзывают из разработанного входа. Пустота тяготит и хочется жалобно попросить вернуть все как было. /нет, есть кое-что поинтереснее/ Осторожно и неспешно. Края чуть саднит после долгого перерыва. Кацуки направляет член Шото в себя, проглатывая рвущийся наружу стон. — Повязку все еще нельзя… снимать? — обрывки слов и стертые скипидаром масляные гласные, Тодороки под ним слепо шарит ладонями по телу, вновь возвращается к ягодицам и требовательно разводит их, касаясь растянутых вокруг члена мышц, пальцами. Двумордый говнюк. — Это игра, Половинка, ты же хотел… — головка члена проезжается по простате, внутри все сжимается и замирает. — Получи и распишись. Кацуки позволяет себе уткнуться лбом в лоб Шото. Их дыхания смешиваются, а касания становятся более разнузданными и настойчивыми. Кончики пальцев щекочут выступающие позвонки, толчки медленные, неспешные, глубокие, такие, что рот по идиотски округляется в немом стоне. Тодороки обожает доводить его, томить в ласках, сцеловывать все эмоции в такие моменты, не составляя ни одной мысли кроме… ладно блять, никаких мыслей у Кацуки обычно нет в эти моменты. Он просто пытается контролировать движения чужого члена внутри. И пытается — это буквально самое верное слово в этой ситуации. Мягкий поцелуй в шею превращается в тягучую боль укуса. Он цветет где-то в местечке у самой челюсти, Шото негромко смеется, отстраняясь и рассыпаясь под ним окончательно, счастливый и до одури довольный. Смех обрывается в громком вскрике… искры причуды пылают салютом на бледной коже. Шото толкается внутрь до основания, мягким шлепком кожи о кожу. — Ты так пульсируешь внутри только перед тем как кон… — Закрой… свой… рот… — пот скатывается по виску, а натянувшаяся пружина внутри вот вот грозит снести его волной удовольствия. Смазать тревогу и переживание на счет игры. Смазать все в одно невероятное яркое пятно, где можно вцепиться в крупные плечи до боли, прогнуться в спине и сладко кончить. Разрешить себе быть таким же разрушенным и слабым. Кацуки прячется в выемке меж чужих ключиц переживая яркие вспышки спазмов удовольствия внизу живота. // В ноги запрыгивает что-то подозрительно наглое пушистое, прикусывая большой палец. — Блять, Бомба, ты… Кацуки прячет ступню под одеяло, не то чтобы хоть одно кошачье, находящееся с ним на территории одной постели считает, что это хорошая идея, но он блять старается! — Я покормлю девочек, — бабочка поцелуя в нос, и тепло, что так уютно обнимало его всеми конечностями, чересчур длинными, но генетику не выбирают, выскальзывает из постели. Шото не стесняется своей наготы, совершенный полубог, шрам на лице почти не виден в полумраке комнаты, сглажен тенями, а остатки воска виднеются яркими пятнами то тут, то там. — Хей? Хриплый оклик режет сонную тишину между ними. Шото вскидывает прямой расслабленный взгляд, пока баюкает пятнистую кошачью тушку на руках. — Все в порядке? Тодороки расцветает в моменте, как букет алых роз, теплый румянец трогает скулы и шею. Он осторожно снимает с плеча остатки воска, Бомба щелкает пастью в попытке сожрать то, что ей приглянулось. — И даже лучше, — шепот, обволакивающее тепло и уверенность, что струятся бесконечно любовью по коже. Он возвращается к постели, даря мелкую звездную россыпь поцелуев ворчащему для порядка Кацуки. — Спасибо. Под ногами Двумордого материализуется Мина, недовольно приподнимая ободранный в неравной драке с мусорным котярой, хвост. Хорошо, что в ход не идет миска и стук ею по всей квартире. — Иди уже, пока это стадо вечно голодных животных тебя не пустили на кошачий корм. Последний поцелуй мерцает огоньком в уголке губ.