Годен до

Женька мрачно сверлил взглядом всё обозримое пространство за обшарпанным подоконником: а открывался за ним скудный и в печенках сидящий двор нашего института. Мне странно было видеть его вновь здесь - в пустом коридоре второго корпуса. В конце концов, дяденьке было хорошо за сорок. Очень прилично. Прямо таки под полтос. Но волновало больше всего другое обстоятельство —Женька не просто гипнотизировал взглядом, он курил. Я почувствовал себя как двадцать лет назад, когда его бросила девушка перед выпускным. Или как в те золотые времена, когда его чуть не числанули. Или как в нулевые, когда его сын и по совместительству мой крестник давал жару, знакомясь с этой жизнью и почему-то всегда не мирными способами. Короче, я подобрался и встал в боевую изготовку — мой товарищ просто так не дымил и такими грозными щами не щеголял. Значит, ситуация на этой встрече выпускников основательно подбила его хрупкое мужицкое эго. По правде сказать, я тоже не был рад. Но Женьке кризис среднего возраста вовсе не давал покоя и обострялся, кажется, прямо на глазах. —Жек. Я старался, чтобы мой тон звучал достаточно примирительно и бодрячески. Тот в ответ выпустил дым и стал похож на разозленного дракона. Стало страшнее быть его личным психологом. Я ожидал потока сквернословий и ехидных желчных смехуечков, которые были ему свойственны, но этот бес исполнил в своей оригинальной манере другой фортель. Он обернулся и я увидел какой-то совершенно невыносимый сердцем тоскливый взгляд. Он был расстроен, действительно разбит и несобран. Вот против такого Женьки отпора и утешения у меня не было. Я застыл, решив, что просто буду рядом. На всякий случай тоже закурил. Может, что прояснится. —Жек. Моя попытка номер два. Ему, взрослому мужику, достаточно жженому жизнью, было настолько несвойственно находиться в этих нелепых декорациях нашего института и с той же папироской, что я слишком впечатлился. Драмы здесь было достаточно, но сравнив его с мальчишкой, выросшим из штанишек ,я невольно фыркнул, чем наконец его разозлил. Против такого Женьки оружие у меня находилось. И, пожалуй, у меня единственного, да, может, у его бывшей жены. Я затушил сигарету о подоконник. —Схерали баньке-то гореть? - возмущённо повторил мое действие однокурсник.— Ишь ты, бляха-муха, царица какая. Где я, спрашивается, тянул одеяло на себя? Я облегчённо выдохнул , разве что пот со лба не стёр. Если Женя кроет всех не шуткой, так херами - это наш Женя. Мне уже стало казаться, что тот странный щенячий взгляд мне просто привиделся. Я знал, что его выбесила наша однокурсница, которую он раздражал неуемностью и выпадами, его выводило молодое поколение, не реагировавшее на его клоунаду, наконец, его раздражал он сам. Кризис, мать его ети. И иногда Женя все-таки тускнел. Не злился, не выходил из себя, концентрированный и энергичный через край. Именно тускнел и в такие минуты становился равнодушным. Мне было в такой момент сподручнее убиться, чем вернуть его в настрой. Для остальных ребят это было максимум капризом самодурного и чересчур разбитого Женьки Герасимца, Юраси в старом стэмовском простонародье. Для меня это означало маленький крах с последствиями. В юности последствием были сорванные репетиции, нервы и пьянку. В возрасте это означало просто пьянку после работы и выслушивание персональных концертов. Справедливости ради, этот спектакль он играл редко, но метко. Самый масштабный - на нашем четвертом курсе - стоил мне всех нервов, замен в составе, распития дешёвого пива до чертей в глазах и разговоров, долгих и ночных, после которых мне должны были дать диплом психолога без обучения. Женька, уважая мои страдания, потом месяц ходил шелковый и безропотно выполнял все существующие роли в СТЭМе, благодушно отыгрывал за всех, строил декорации и не позволял себе ни единого грубого слова в адрес тех, с кем особо имел тёрки. Я чувствовал, что сейчас шибануло похуже четвертого курса. Я чувствовал, но не знал, чем можно облегчить жизнь бывшему квнщику, решившего затаить обиду на весь мир и себя. Никто не смеётся над его шутками. Он разведен. Он пьян. И наконец, самое гадкое, я тоже был абсолютно рассосредоточен, потому просто ошивался рядом и надеялся, что эту бурю мы как-то выстоим. Мы достояли до новости от Катьки Олейниковой и благополучно упали на стулья у кафедры. —Сашу с параллели помните? Ну квнщики, вы должны помнить, он с вами играл. —Против. - вставил Олег. —Неважно. В продакшн работает сейчас, мы вот списались. - отмахнулась от него Катюха. Ей было неважно, за нас он играл или против. Для нее он был локальным шутом. А он играл в полуфинале города и обошел нас в полбалла. Не он лично, конечно, его команда из нашего же института. Но сука он был ещё и не потому. Хотя и поэтому тоже. Он в свое время отбивал у меня девушку. —В юмор-продакшн? - с надеждой на отрицательный ответ уточнил Олег. —С юмористами там, стендапом. - сладко развеяла наши надежды Катюха. Я физически почувствовал, как обретающийся рядом Женька окончательно швырнул об пол и с яростным звоном разбил оставшееся спокойствие. —Как интересно - процедил он. Если какой-то момент и можно было считать ключевым в взрослом периоде нашей командой, то, наверное, это и был он. Жека удалился на второй перекур. Я занервничал. —На кой черт припёрлись? - озвучил Женька общую мысль уже на лестнице и сразу всем. Ещё один знаменитый философ. Как же, Кант, Аристотель, Платон и Юрася, выпускник технологического. Риторическая фраза вовсе не означала, что он уйдет. Мы просидели в аудитории до заполночи и поехали домой к Женьке. Холостяцкая жизнь позволяла ему водить домой кого заблагорассудится и во сколько хочется. На этот раз это был я. Я был уверен, что он возьмёт гитару . Он допил пиво и откинулся спать. Возраст. Засыпая, я вспомнил, что долгое время в качестве отбивки мы использовали Ягодку малинку Божьей Коровки. В целом, молодое поколение имело полное и неотъемлемое право кринжевать с нас до бесконечности. Я засыпал под Женькин храп и воспоминания о бесчисленных выступлениях и сценариях, преследовавших нас всю нашу жизнь. Мне многое вспоминалось. В основном какая-то всячина: передачи Угольникова, Хорошие шутки и молодой Шац, под которого мы косили квнщиками, потом ещё первые Сочи, первая машина, на которой мы втемяшились в дорожный знак, и потом почему-то наша с командой крупная ссора. Я не видел прежде, как добродушный остроязыкий вьюн Женька, вечно в режиме Джима Керри, вдруг словно застывает во времени, медленно и злобно чеканит каждое слово. Да никогда, никогда нельзя даже представить его таким никому кроме тех, кто видел это своими глазами. А он был сущий дьявол - и таких злых слов, выплюнутых мне потом лично в нашем дурацком актовом зале, в прокуренной гримёрке, я от него ни до ни после не слышал. Почему-то самые большие и дебильные в своем содержании ссоры у нас с командой случались по абсолютным пустякам. Это никогда не было что-то действительно важное, витальное или то, от чего зависело нечто серьезное. И вовсе нет. Это была херня, СТЭМ и глупости. Короче, сейчас капельмейстеру близился звездец - я ощущал почти физически общую энергетику нашей команды и затишье, как перед тревогой, конкретно раздражал меня. Уж лучше бы все взорвалось криком, чем висело неопределенностью. Так думалось. Женька храпел и видел, наверное, десятый сон. У меня в голове крутились навязчивые треки Морчибы. Кажется, когда-то наш звукарь Саня, со времён первого курса бесконечно обретающийся за разного рода пультами и подзвучиваший любое институтское мероприятие, сказал, что в нашей команде кроме основного состава ещё бес, тот самый, который в ребро. Седины нас ещё не сильно беспокоили, но наступающие знаменитые полжизни медленно и верно заставляли признать, что время писать мемуары за чашечкой кофе своим детям о вчерашнем дне. И добивкой к этому становилась грядущая игра поколений, для которой мы должны были собраться и выдать полноценную программу. Сбор был назначен на пятницу. —Итак, мы должны высрать текст. Жека устроился на прежнем месте - на краю сцены в актовке. Студенты, готовящие студвесну, смотрели на нас с непониманием, но она всякий пожарный, уважали. Мало ли, в дурке день открытых дверей, а у мужиков обострение. Невозмутимость и лёгкость сказанных Жекой слов не то что бы перенесла в молодые годы, но однозначно напомнила, что первые сорок лет жизни мужчины - это все таки играющая в жопе юность. Он был нацелен писать номер и скрывал все за невозмутимой миной. На месте был помимо меня, как капитана, и Жеки, как заместителя и генератора, Серый. Это был убийственный кадр, чьи навыки шутить были когда-то почерпнуты у его деда. Иначе его вечные комментарии не объяснялись. —А какой длины нужен номер?(Чтоб я помер) —Да достаточно минут пяти. (Говоришь, как моя баба) —Кто-нибудь дозвонился Саньку?(Да до Кремля проще дозвониться) Бесперебойная выдача далеко не остроумной чуши давно перестала нас удивлять, но долгий перерыв давал о себе знать - он настозвиздел в первые тридцать минут. Я на правах капитана занимался позорнейшим делом, которое раньше только девчонкам поручали - писал документацию. У меня давно был открыт документ с сценарием, но кроме слова «Сценарий» там ещё ничего не появлялось. В этот день миру мы ничего не явили. Жека открывал документ ночью. Вкинул в свет хаотичный поток и до утра я проворочался, додумывая миниатюры. —Пойдем от коды. - встретили меня на следующий сбор хором. Это было любимое мое выражение и мне было приятно знать, что его ещё помнят. Жека ерепенился, весь сбор краснел, горячился, ругался - ребята, кажется, тоже потихоньку вливались. За два сбора мы родили сырой сценарий. Он казался нам неплохим. Репетиция была назначена и мы почти в сутки закрыли саморедактуру. На свой страх и риск, на свою дурную голову я отдал сценарий на оценку дочери. —Что значит, кринжово?Все актуально. —Пап, ты правда думаешь, что шутить про рэп в два ка двадцать четыре это здорово? Я растерялся и не нашел, что ответить. Жека перенес новость мужественно и твердой рукой снёс готовый сценарий: —Играем «День свадьбы». Против никто не попер. Даже я смирился - старая проверенная залами девяностых миниатюра давала утешение. —Нихера. Ровном счётом нихера нет сил, ни энергии, ничего. И каждый раз, Жека слыша это, поднимал меня из любого говна, из любого болота. Сейчас я был обязан вынуть его из проблем. «День свадьбы» не то чтобы забылся - он стал пресным и беззубым на фоне нынешнего перенасыщения юмором. Никто больше не отыгрывал, все приходили затюканные с работы и больше циничили и иронизировали. Жека не мог больше бодаться - он уставал сам и однажды я увидел то, что не хотел бы больше видеть никогда - как он прекращает спорить, горячиться, теряет блеск в глазах и курит сидя на краю сцены, как отчаявшийся найти. —Бля, Жень, ну это же просто СТЭМ. Жека уехал, не предупредив. Добивали без него. Я взял две роли и все время путался, потому что мои мысли были заняты другим. В машине я все ещё был напряжён бесконечной гонкой, работой, состоянием ребят и Жеки, но он позвонил сам и с пониманием того, что происходит с ним, приходило постепенно и понимание, как разруливать остальное. Женька не был вычурно смешным, он скорее был отчаянно ироничен и даже зубоскальничал оттого ,что на это ехидство толкала его жизнь. Он много терял, дома в конце января горели две поминальные свечи по его родителям, которых я застал ещё в здравии. Потому мне казалось всегда, что если он перестанет шутовать и хоть на день сбросит свою окрутничью натуру, то прольет на мир такое количество горя и темноты, что Енгибарову не снились, а мы все разревемся как дети.