Snow light

С неба легко падают единичные снежинки; они кружат в воздухе крупными хлопьями, пока наконец не опускаются на землю, укрытую блестящим зимним покрывалом. Они попадают и на высокую ёлку, нарядно украшенную прямо в центре площади, и на палатки ларьков  праздничной ярмарки — и даже на ресницы Чонвона, восторженно глядящего на городские украшения.  — Джей-хён, смотри, в этом году ещё красивее! — он тянет Джея ближе к толпе, слегка задерживая взгляд на лавочке, откуда тянет пряным глинтвейном. Чужие глаза горят неподдельным восторгом, и в них проскальзывает что-то такое сказочно-детское, что моментально заражает, рассыпая вокруг искры беспечной радости наступающего праздника.  Чонвон, укутанный в новенький белоснежный пуховик и замотанный ярко-алым шарфом, так хорошо подходит к украшениям площади: его шапка почти сливается с красным брезентом ларьков, а бордовые варежки, сквозь которые едва чувствуется форма тонких чонвоновских пальцев, почти идеально совпадают с цветом ёлочных игрушек и лент, плотно развешанных на громадной ёлке. Чонвон выглядит волшебно — в свете ярких фонариков гирлянд он почти что сияет, и его энергичная и полная радости улыбка не может не вызывать такие же ослепительные искры в сердце Джея.  — Давай купим что-нибудь, — он покрепче берёт Чонвона за руку, чтобы не потеряться в толпе, и коротко целует в самый кончик холодного носа, — хочу сделать тебе какой-нибудь подарок.  — Мой подарок ждёт меня дома, я видел ту громадную коробку, — переливающимся колокольчиком легко смеётся Чонвон, но всё равно довольно идёт вровень с Джеем, высматривая какую-нибудь интересную палатку.  Их окружают такие же нарядные и радостные люди: кто-то идёт парочкой, держась под локоть, кто-то празднует целой семьёй, играясь с детьми в снежки, и даже люди, оставшиеся без компании, всё равно не выглядят расстроенными, с интересом осматриваясь по сторонам. Отчасти именно поэтому Джею особенно нравится эта атмосфера — ведь в жизни так мало дней, когда все люди вместе могут чувствовать это замечательное ожидание праздника, и даже самые одинокие всё равно ощутят хотя бы частичку этой заразительной сказки.  Ему нравится, насколько открыт Чонвон; он всегда без стеснения возится в сугробах, увлечённо пытаясь слепить какие-нибудь фигуры из снега, поздравляет всех знакомых, случайно встретившихся ему на пути, а ещё невольно делится этой радостью с Джеем — если бы не Чонвон, он бы не был и вполовину таким искренне радостным. Воодушевлённое волнение и особое сияющее ощущение волшебства передаются ему моментально, и больше не хочется сдержанно улыбаться, празднуя «по-взрослому» — вместо этого в Джее бьётся желание сгрести Чонвона в крепкие объятия, повалить их обоих в сугроб и щекотать сквозь толстый слой пуховика, пока где-то в снегу будут слышаться звонкие возгласы озорства.  Вдруг в одной из палаток он замечает огромные красные яблоки — покрытые блестящей стеклянной глазурью, они ровным рядом лежат на деревянных подносах. Джей, слегка сжав вложенную в его руку ладонь, загадочно улыбается, сощурив глаза, пока Чонвон, недоуменно пытаясь высмотреть что-то за его плечом, не уставится на него в ожидании.  — Если закроешь глаза, получишь сюрприз, — наконец ухмыляется Джей. — Не оставляй меня только, — напоследок мяукает Чонвон, прежде чем послушно прикрыть веки. Джея поражает такое безоговорочное доверие, и тёплая улыбка сама лезет на губы, выглядывая из-под съехавшего на плечи шарфа в крупную клетку.  Он медленно ведёт Чонвона к ларьку, стараясь обходить большие группы людей, пока они не оказываются у самого стола — в воздухе сразу начинает витать аромат свежих яблок и топлёного сахара, от которого Чонвон тут же начинает довольно жмуриться, не открывая глаз.  — Можешь смотреть, — ласково произносит Джей, с улыбкой наблюдая за тем, как на чужом лице сначала появляется неприкрытое удивление, а после короткого мига осознания Чонвон озаряет его яркой, полной восхищения улыбкой — даже тяжело поверить, что это лишь из-за обычных яблок.  — Можно я возьму два? — восторженно шепчет Чонвон, разглядывая переливающийся блеск глазури.  — Сколько угодно, Чонвон-а, — Джей, немного неловко обхватив чужую талию через пуховик, быстро клюёт в висок, — ешь столько, сколько хочется. Когда они отходят от палатки, Чонвон, кажется, начинает светиться ещё больше; гордо ухватившись за плоскую деревянную палочку, он довольно хрустит своим рубиновым яблоком, едва сдерживаясь от того, чтобы не начать по-детски пинать маленькие ледышки под ногами.  — Счастливый такой, — улыбается Джей, осторожно убирая крошечный кусочек карамели с чужой щеки, — не торопись, они никуда не денутся. Чонвон качает головой — не может. Он так давно хотел этих яблок; это мелкое, но такое страстное желание теплилось в нём ещё с прошлых зимних праздников, когда Рики, зайдя к ним погостить, с ностальгией рассказывал о том, как в детстве он почти каждый день уминал яблоки в карамели из ларька напротив школы. Наверное, они были такими же сочными, с хрустящими слоем глазури, который сейчас подло сыпется на ворот пуховика, однако Чонвона, если честно, мало волнуют липкие сахарные пятна, которые ещё половину вечера будут пачкать его подбородок. Он останавливается только тогда, когда от второго яблока остаётся меньше четверти — и тогда Джей совсем не эстетично доедает всё в два огромных укуса, хитро ухмыляясь.  Они медленно идут дальше: гуляют по площади, то и дело задирая головы, чтобы взглянуть на высокую ёлку, проходят по красочной аллее с пёстрыми арками и наконец оказываются у входа в небольшой парк, чуть поодаль от остального праздника. Здесь не так громко играет музыка, почти не слышно суматохи праздника, а дорогу освещает только увитые белой гирляндой фонари. Впереди виднеются тёмные деревья, укрытые шапками снега, а в воздухе витает более морозная, уединённая и спокойная атмосфера — Джей чувствует, будто даже ритм времени здесь более медленный, размеренный и ровный. Чонвон, расцепив их руки, проходит чуть дальше, останавливаясь у большого пушистого сугроба. Джей не видит, что он делает; замечает лишь, как чужие руки в тёплых варежках сначала неторопливо сгребают снег в крохотную кучку, потом лепят из него что-то, а затем тут же прячут за спину. Он ждёт полетевший в него снежок или маленький снегопад над ними — но никак не ожидает того, что Чонвон подойдёт поближе и, потоптавшись немного на месте, вдруг протянет ему небольшое снежное сердечко.  — Это тебе, — его голос радостный, но за ним скрывается полупрозрачный тон смущения, которое не покинет Чонвона, пожалуй, никогда — трепет нежности к Джею разливается по его венам, концентрируясь где-то в груди.  — Это так мило, Чонвон-и, — горячий поцелуй остаётся на замёрзшей щеке, и в этот момент Джей жалеет, что снег способен таять — он бы хотел сохранить это морозное сердечко навечно. — Хочешь тоже слепить что-нибудь? — хихикнув, Чонвон не дожидается ответа, а сразу тянет его к сугробу, садясь на корточки и щедро загребая новую горсть.  — Давай снеговиков, — Джей тоже пристраивается рядом, поправляя свои чёрные кожаные перчатки. По сравнению с Чонвоном он вообще выглядит неприлично строгим; вся его одежда в тёмных тонах, а ноги обуты в массивные ботинки со шнуровкой. Однако холодный розовый румянец, белые от снега ресницы и простецко-радостная улыбка рушат всю серьёзность образа — потому что несмотря на всю строгость одежды, Джей прямо сейчас сидит на корточках, смешно сгорбившись в спине, и увлечённо возится со своим круглым снеговиком, придавая ему лучшую форму.  Чонвону нравится такой Джей — родной, человеческий, открытый ему во всех своих эмоциях. Занимающийся с ним разными подобными мелочами, которые не имеют смысла, но отчего-то приносят такую необычайную радость и тепло. Умело готовящий для них праздничный стол, чтобы в конце концов увидеть довольного Чонвона, деловито дегустирующего все блюда, и расплыться в гордой улыбке. Такого Джея хочется любить по-особенному; с нежностью целовать сухие обветренные губы, радовать тем самым подарком, который сокровенно хочется больше всего, а потом вместе медленно танцевать в гостиной под тихий джаз и звуки фейерверков за окном.  Но это будет потом, совсем скоро — а сейчас Чонвон, напоследок аккуратно прилепив крошечные шарики-ручки к снеговику, оценивающе осматривает своё творение, удивительно похожее на то, что в итоге вышло у Джея — разве что чуть менее аккуратно.  Их снеговики выглядят до невозможности мило; небольшие кругляши со смешными мордочками котов смотрят на них своими глазами-бусинками, сделанными из валявшейся у дороги гальки — Чонвон жалеет, что у него нет какой-нибудь тонкой ленточки, чтобы подарить их котятам шарфы. Но Джей, кажется, и так остаётся вполне доволен, широко улыбаясь и открывая камеру на телефоне.  — Такие малыши, — он встаёт во весь рост, чуть отходя от сугроба ближе к фонарю, — бери их, щёлкнемся на память. Чонвон аккуратно укладывает снежных котов в свои варежки и встаёт рядом с Джеем, привычно укладывая свою голову на чужое плечо, чтобы влезть в кадр. Фото выходит не очень удачным; их лица получаются слишком тёмными, а часть уха одного кота сливается с белизной пуховика Чонвона — но те эмоции, которые лёгкой улыбкой сияют на их лицах, дороже любых хороших ракурсов.  — Смешные, — забавляется Джей, листая получившиеся фотографии и лайкая парочку из них — в его душе уже полгода терпеливо бродит тайное желание создать небольшой альбомчик с их совместными воспоминаниями, каждое из которых для него особенно дорого.  — Жалко, что нельзя взять их домой, — Чонвон ставит котиков обратно на снег и отряхивает варежки, коротко вздыхая, — надеюсь, они простоят здесь подольше.  — Можем слепить новых в следующий раз, — Джей утещающе целует холодную щёку, — у тебя лицо уже озябло, пойдём домой. Чонвон кивает — они и правда могут вернуться сюда даже завтра, а уставшие ноги, укутанные в шерстяные носки, уже начинают неслабо мёрзнуть.  Квартира встречает их привычной теплотой; уже с порога пахнет еловыми ветками, свежей выпечкой Джея, с которой он возился всё утро, и чем-то особенно родным — именно так пахнет дом. Навстречу выбегает Хёнки, их трёхцветная ласковая кошечка, сразу же начиная тереться о ноги в радости встречи с хозяевами.  — Привет, моя девочка, — Чонвон, наклоняясь, мягко чешет за рыжим ухом; они с Джеем с самого начала так сильно привязались к ней, что теперь просто не могли остановить свой поток ласки, — надеюсь, ты не сорвала все украшения от скуки, пока нас не было.  — Всё целое, Чонвон-и, — слышится голос Джея, уже успевшего пройти в гостиную и включить на ёлке мерцающую гирлянду-росу, которую они позавчера измученно наматывали целый вечер.  В этом году он очень хотел ёлку — но хоть Хёнки всегда была послушной малышкой, Чонвон всё равно на всякий случай снял все бьющиеся шарики, заменив их на банты, которые самолично крутил на вилку целых два часа. Но важнее то, что ёлка выглядела и правда восхитительно, так, как и хотел Джей: мягкие лапы веток, увешанные множеством бантиков, раскинулись почти на метр в ширину, а на самой макушке блестела небольшая остроконечная звезда, морозными блёстками переливающаяся в приглушенном свете лампы в углу. Под ёлкой лежали подарки — две внушительные коробки от самого Джея, запечатанный пакет, предназначающийся ему, и ещё несколько свёртков в праздничной упаковке, которые передал Сону. — Мне надо помочь тебе с чем-то? — Чонвон подходит сзади и ласково обнимает со спины, тычась носом куда-то в шею. — У нас почти всё готово, надо только накрыть на стол, но я сам всё сделаю, — Джей разворачивается в объятиях и выхватывает короткий, но невероятно сладкий поцелуй. Чонвон улыбается мягко, рассматривая его лицо; так приятно ощущать это подступающее тепло праздника, встреченного с человеком, которого так сильно любишь.  Они расходятся, с уютной расслабленностью на сердце начиная подготавливаться: Джей возится с тарелками, стараясь красиво разложить праздничную посуду, а Чонвон уходит в спальню, чтобы сменить одежду и сделать какой-нибудь незамысловатый лёгкий макияж, нанесённый больше ради собственного удовольствия. Ему нравится вот так неторопливо готовиться, невольно создавая вокруг себя такую уютную и тёплую атмосферу, с которой праздник становится в разы приятнее.  Он выходит на кухню спустя несколько минут, когда Джей, уже успев разложить все блюда на стол, делает последние штрихи, разливая холодное шампанское по тонким фужерам. Его образ выглядит настолько благородным и галантным, что Чонвон даже ненадолго замирает от мимолётного восхищения: одетый в свою лучшую чёрную сатиновую рубашку, Джей поправляет прядь чёлки, слегка выбившуюся из его самой удачной укладки, а потом, взглянув на дорогие механические часы на своём запястье, сдержанно кивает самому себе. Он выглядит невероятно красивым, даже немного аристократичным — движения его рук плавные и чёткие, но вместе с этим совершенно не тяжёлые, и Чонвон находит в этом какую-то собственную магию, которая завораживает его в Джее ещё сильнее.  — Спасибо за то, что приготовил для нас такой ужин, — тихо благодарит Чонвон, ласковым котом подойдя чуть ближе, так, чтобы до родных объятий оставался лишь один шаг.  — В этом нет ничего сложного, — отмахивается Джей, в ответ галантно протянув фужер с шампанским, — потрясающе выглядишь, тебе очень идёт новый костюм.  Чонвон улыбается несдержанно, искренне тепло — похвала приятно разливается на душе густым мёдом. Он отпивает немного шампанского, вытянув из нарезки кусочек ананаса и позволив Джею откусить от него первым. — На прошлой неделе я купил несколько новых пластинок, хочу включить их,  — он обхватывает тонкую талию Чонвона, самыми кончиками пальцев поглаживая бок, — ты не против? — Конечно, — мурлычет он в ответ, легко выпутываясь из объятий и проходя в центр комнаты, ближе к ёлке, чтобы поправить покосившийся бантик.  Джей любил музыку всем своим сердцем — у него был свой, какой-то неповторимо особенный вкус в ней; его гитара была тем драгоценным сокровищем, которая успокаивала его и дарила силы, а коллекция пластинок и виниловый проигрыватель в огромном футляре из тёмной кожи часто составляли Джею компанию, когда он готовил какой-нибудь новый замысловатый ужин. Чонвон любил эти песни на пластинках не меньше — иногда, когда он оставался дома один, он любил наугад выбирать какую-нибудь композицию и подолгу танцевать перед зеркалом, импровизированно соединяя одно плавное движение с другим, каждый раз создавая собственный уникальный танец, который больше никогда не повторится.  Из проигрывателя начинает звучать медленная, уютная и спокойная мелодия; лёгкий оттенок привычного джаза нарастает неторопливо, полностью раскрываясь восхитительной музыкой инструментов ближе к середине. Чонвон, отвлекшись от разглядывания бантов на хвойных ветках, отступает на шаг назад, сначала медленно качаясь в такт мелодии, а затем и вовсе раскрепощается и позволяет себе начать плавно танцевать, почти не обращая внимания на Джея, восхищённо наблюдающего за ним.  Чонвон всегда танцует с особой чувственностью — и если его активные, быстрые и сложные хореографии Джей видел множество раз, то такие медлительные, наполненные таинственной энергетикой движения можно было назвать настоящей редкостью. Одной из своих закрытых сторон, которую Чонвон приоткрывал только в те моменты, когда его сознание полностью отдавалось чувствам, наполняясь ощущением безопасности и спокойствия.  Он так прекрасен — движения его тела пропитаны плавностью и какой-то приятной густой полнотой, благодаря которой простой танец на ворсистом ковре в гостиной становится похожим на настоящее чудо. Мягкий рассеянный свет от гирлянды на окне ложится на кожу Чонвона медовым слоем теплоты, придавая ей особый карамельный оттенок, и Джею хочется прямо сейчас подойти и завороженно коснуться её, погладить, легко дотронуться губами — но он не смеет нарушить идиллию, окутывающую Чонвона светлым туманом. Момент ощущается эфемерным: Джей стоит на их собственной кухне в доме, в котором они вместе живут, кажется, уже всю жизнь, и наблюдает за его самым родным и близким человеком, искусно танцующим рядом с нарядной ёлкой, пока комнату наполняет приятная мелодия пластинки, а в голове ластятся одни лишь нежные мысли. Он подходит к Чонвону медленно, стараясь на разрушить хрупкую атмосферу; встаёт непривычно далеко, слегка наклонив корпус вперёд, и протягивает вперёд ладонь, безмолвно прося разрешения. Чонвон не думает ни секунды — вложив в чужую руку собственные пальцы, он тянет Джея на себя, тут же привычно облокачиваясь на его грудь и прижимаясь ближе.  — Хорошая пластинка, — Чонвон чуть поднимает голову, чтобы счастливо заглянуть в чужие глаза, — мне очень нравится, Джей-хён. Привычное, такое любимое и надёжное обращение слетает с его губ легко, но Джей даже спустя годы не может привыкнуть к этому приятно-колющему ощущению в сердце, стоит хоть раз услышать, как Чонвон зовёт его.  — Ты восхитительно танцуешь, — он ласково целует сначала кусочек открытого лба, затем правую щёку, а потом всё же касается губ Чонвона, нежно поглаживая его по затылку и шее, стараясь в полной мере передать всё тепло, что сгущается в нём уютным огнём.  Это так приятно — находиться в объятиях Джея, подставляясь под его медленные, чувственные поцелуи, счастливо жаться ближе к его груди и видеть родную любящую улыбку близко-близко. — Мы не опоздаем? — Чонвон очерчивает пальцами острую линию челюсти, и его небольшие ладони выглядят такими уютными и гармоничными на скуле Джея — они совершенно точно не могли так же хорошо подходить никому другому, кроме него.  — Ещё полчаса, — Джей бросает взгляд на наручные часы, а потом сразу же снова умещает ладонь на чужой спине, — не стоит торопиться, мы не пропустим.  Чонвон, коротко кивнув, упирается подбородком в чужое плечо и начинает медленно раскачиваться из стороны в сторону — ему не хочется полноценно танцевать, но желание вот так почувствовать Джея в их общих плавных движениях даёт ему ощущение необходимой размеренности, спокойствия и счастливой свободы от суеты.  Совсем скоро настанет праздник; они легонько чокнутся бокалами, тихо и тепло прошепчут ласковое признание, и Чонвон первый раз в году поцелует Джея, смешно вытянувшись вверх. Они откроют подарки, восторженно удивляясь тому, насколько метко в очередной раз попали в их желания, сметут половину закусок, по-хитрому скармливая пару кусочков Хёнки, а потом полезут отвечать на поздравления родственников и друзей. Но сейчас им действительно некуда торопиться — куда важнее побыть с тем самым, кого действительно любишь, подарить долгие объятия и безмятежные поцелуи в ожидании следующего года, который обещает быть ещё более тёплым вместе.