Подрочи на таблицу Менделеева.

      — Данила, помой пробирки, пожалуйста, — неловко сжимая в руке ключи от кабинета химии, просит молоденькая учительница.       — Да, конечно, — пихает ручку в пенал, хлопает сборником заданий ЕГЭ и с тяжёлым вздохом кидает всё это в сумку, но с особой бережностью кладёт учебник сверху.       — Прости, что прошу вот так.. — с тихим стуком кладёт ключи на парту, перекидывая через плечо сумку с ноутбуком. — Тима заболел, а я и так задержалась.       — Да я всё понимаю. Кабинет закрою, не беспокойтесь, Алина Олеговна, — уже направляясь в лаборантскую за халатом и перчатками, спрашивает через плечо, куда складывать чистые пробирки.       — Там полотенце постелено на столе, на него клади, я послезавтра приду и уберу в шкафчик. Ты же не будешь мне тут взрывы устраивать?       — Да реактивов не хватит, чтобы что-то взорвать. — Алина Олеговна улыбчиво щурит глаза. — Всё, бегите.       — Бегу, бегу. Спасибо, Дань, я твоя должница, — даже руки складывает в молитвенном жесте, затем скрывается за дверью.       Вздыхая, Данила открывает лаборантскую, из которой резко понесло аммиаком и чем-то кислым. Перекошенные дверцы шкафов жалобно скрипят и воют, когда он приоткрывает их, чтобы достать халат. В соседних же ящиках хранились реактивы, обегает взглядом надписи на дверцах: металлы, неметаллы, оксиды, основания, щёлочи, карбонаты, сульфаты, фосфаты, кислоты.       Чёрт возьми, как же руки чешутся что-нибудь сделать, провести какую-нибудь реакцию, с видом великого учёного поднять палец вверх и сказать «элементарно». Но обещание превыше всего — совесть замучает.       Натягивает халат, хмуро разглядывая пятна на посеревшей от времени ткани, следом идут перчатки, как оказалось, узковатые для его рук, но, если сильно постараться, то надеть можно.       Ставит штатив с пробирками на край раковины и вынимает одну, разглядывая тёмно-фиолетовую жижу, узорно растекающуюся меж белых комьев. Цветные реакции на белок, которые Данила, между прочим, помнит наизусть. Кран воет и хрипит, выплёвывая воду, как будто харкается, парень выливает сгустки, промывая следом.       Прошли первые почти четыре месяца с начала учебного года, пару дней назад они сдали итоговое сочинение, из-за которого тот все ногти в нервозе сгрыз: гуманитарные науки для него — дремучие дебри, тёмные и неподвластные, полные загадок и чудовищ в виде непонятных слов. Какие-то эпитеты, метафоры, гиперболы и литоты. Блядский оксюморон, который в его представлении вообще рэпер. Не то что простая и понятная таблица Менделеева: яркая и складная, структурированная и систематизированная — в общем, доступная его мозгу.       Или та же биология. Мелкие и крупные создания со своим устройством и жизнедеятельностью, целая сеть взаимосвязанных единиц живой природы. Начиная с вирусов и заканчивая высшими созданиями с разумом — людьми.       И всё же химия была ему роднее, понятнее и интереснее. Всё в этом мире химия, каждая частичка — это атомы и молекулы, даже человек по сути-то своей — это смесь химии и физики. Она всеобъемлющая и могущественная, окружает нас везде и повсюду, даже в самой мелкой крупинке сахара, потому Данила так на ней помешан.       В кабинет, дыша как разъярённый бык, вваливается Руслан, подпинывая собственную сумку, завешанную значками со всякими рок- и метал-группами, среди которых, как роза среди навоза, по мнению Дани, мелькает логотип Tokio Hotel. И если судить по тому, как он качнулся в проходе, то открыл дверь он с ноги.       Мрачный, как туча, спускает один стул и присаживается, кажется, пытаясь собраться с мыслями, но Кашин-то знает, что сейчас прозвучит длительный матерный монолог о «шлюховатости и долбоебизме» учительницы обществознания, которое он, к своему несчастью, выбрал для сдачи. И молчит, так что в тишине кабинета раздаётся лишь хлюпанье воды. Данила хмыкает, бросая беглый взгляд на ссутулившегося парня.       — Привет? — вдруг начинает Руслан, спокойствием своим пугая младшего.       — Привет. Даже орать не начнёшь? У тебя что, температура?       — Сил нет, но Роксанка всё ещё подзаборная шлюха, — и Данила хихикает, ставя чистые пробирки обратно в штатив, и снимает перчатки. — Мыть заставили?       — Попросили. Ребёнок у неё болеет, домой скачет, как только может. Сегодня полчаса посидели, я даже полварианта решить не успел.       Уносит штатив в лаборантскую, живо вываливая сверкающие от воды пробирки на полотенце, чтоб побыстрее вернуться обратно в кабинет, но Руслан вдруг заходит следом, подпирая дверь. Его шальные руки тут же открывают ящики, что с диким воем птеродактелей отворяются, пальцы отвинчивают крышки и вынимают пробки.       — Ахуеть, мрамор, — рукой забирается в металлическую банку, за что тут же получает подзатыльник.       — Ты долбоёб, нельзя руками трогать. И нюхать нельзя, блять, — как котёнка за шкирку оттаскивает от шкафа. — Положи всё на место, она же меня отпинает.       — Да она в тебе души не чает, ало, че ты трясёшься? — внаглую присаживается на край стола, ногой задвигая табуретку. — А ты ниче такой в этом халатике, прям важная учёная шишка. Сфаргань мне дезоморфин.       — Идиот, — от его обречённого вздоха на лице Тушенцова растягивается чеширская улыбка. Данила устраивается меж его ног, закидывая руки на плечи и смыкая их в замок за чужой шеей.       — Нравлюсь? — его пальцы скользят в карман халата и вынимают ключи от лаборантской.       — Нравишься.       Легко целует куда-то в уголок губ, уловив запах сигарет, но решает промолчать, чтобы снова не начинать этот бесполезный монолог о вреде курения.       В тёмных трепетных глазах едва заметно мелькает озорная искра, которая вдруг навевает воспоминания.       Несколько месяцев отвергать любые заинтересованные взгляды, скидывая всё на то, что он просто нелепо выглядит, потом убегать от робкого «привет», чтобы сейчас без каких-либо зазрений совести зажимать парня прямо в школе, кусать чужие губы, пробираясь пальцами под ткань невыглаженной рубашки. Вылавливать его в коридоре, чтобы затащить в пустой кабинет и потрогать, как будто он может исчезнуть, раствориться, если хотя бы на пару секунд отвести взгляд от его фигуры.       Данила в начале их дружбы, когда они только-только начали заходить чуть дальше простого «как ты?», чётко дал понять: он не филолог и никогда не тяготел в русскому языку, но абсолютно точно знает, что «влюбляться» от слова «блять». И придерживался этой позиции ровно до того момента, пока не начал впадать в приступы тревожности от нахождения рядом с Русланом, который, между прочим, имел привычку касаться без причины: руки его всегда, как магнитом движимые, оказывались то на плече, то на запястье, то как бы невзначай сжимали коленку. И чёрт подери, Данилу почему-то накрывало всегда по-разному: коснуться в ответ — значит, поддержать игру; шикнуть и откинуть руку — значит, трусливо сдаться. Руслан действовал как катализатор, разъедал душу посильнее фтороводородной кислоты, расщеплял мысли на чувства, необъяснимые, незнакомые и пугающие, и остатки разума, требующие прекратить эти игры.       Русская рулетка, в которой он проиграл. Вместо щелчка, означающего прекращение общения и убийство возникших из ниоткуда чувств ещё на стадии зиготы, ему прострелило висок насквозь влюблённостью.       — Девять месяцев назад ты бы мне врезал за это, — говорит Руслан, расстегивая пуговицы халата. — Любовь всё же существует? Или ты снова начнёшь тираду о том, что это всего лишь биологическая потребность?       — Ты знаешь ответ, Руслан.       Знает. Прекрасно знает. Это первые отношения для Данилы, потому он робел и почти бил себя по рукам за свою тактильность, боясь узреть отвращение или испуг в чужих глазах. К тому же Кашин болезненно переживал кризис ориентации, заливаясь краской каждый раз, когда Руслан проявлял к нему внимание. Прятал подаренные цветы в шкаф, записки — под непрозрачным чехлом, и из-за первых засосов он разволновался так, что скупил почти весь ассортимент водолазок в магазине.       К слову, каминг-аут — слово, которое оба терпеть не могут, — совершили спустя полгода отношений и поблагодарили судьбу за статус безотцовщины, ибо с матерями обкашлять этот вопросик оказалось достаточно легко. Ну как легко? Кашин, наверно, никогда не видел Руслана таким любезным и манерным, как в тот вечер, когда он привёл его знакомиться с мамой, густо заливаясь краской каждый раз от удивлённого лица родительницы. Мать Руслана его сразу радушно приняла и рассказала кучу интересных вещей, что Даня до конца жизни мог пользоваться этими знаниями в споре, со злорадством впихивая их в словесных стычках.       В общем, отношения цвели и пахли, а вот куча букетов в комнате Данилы уже начинали гнить.       — И нахуй ты мне нужен, если наркоту варить не умеешь?       — Научусь, — большими пальцами слегка надавливает на уголки его растянувшихся в подлой улыбке губ, как бы в попытке стереть нахальство с чужого лица, — гадина ты.       И целует. Мягко, тягуче, глубоко, переходя с верхней губы на нижнюю, кончиками пальцев гладит за ушами, с томным придыханием отлипает на секунду, чтобы глотнуть воздух — ебучий гайморит, — и снова втягивает в поцелуй. Стол скрипит под телом, прогибается, когда Данила укладывает парня на поверхность, упирается руками с обеих сторон от головы. В черепной коробке пролетает одна фраза, которую он тут же выливает, ощущая сладковатый привкус на языке от приторности:       — Мой мальчик, — простая истина, которую оба давно признали аксиомой.       Невольно вспоминает, что в первый свой сексуальный опыт с Русланом был снизу, и даже сейчас, когда они чётко распределили роли в постели(на самом деле редко когда выходило в постели, обычно обходились взаимной дрочкой в достаточно непригодных для этого местах), Данила с превеликим удовольствием сказал бы, что быть принимающим партнёром крышесносно хорошо. Ну, по крайней мере Руслан справлялся с этим безупречно. Пока они не решили попробовать «что-то новое» и не поняли, как много потеряли в первые разы. Так и сошлись на том, что Русланова спина слишком ахуенно прогибается в коленно-локтевой, а Данин член слишком ахуенно стимулирует простату.       Подтягивает за бёдра к краю стола, ловя задушенный жаркий выдох губами; тело под ним окончательно расслабляется, млеет. Что-то внутри забурлило, как будто под сердцем подожгли спиртовку и орган начал плавиться, поднимая температуру в каждой клеточке.       Похлопывая по бедру, просит перевернуться — Руслан без слов всё понимает, привык, потому послушно выполняет, наслаждаясь обжигающими касаниями.       — У нас смазки нет, — поднимаясь на локтях, говорит через плечо шатен и в противоречии со словами призывно подмахивает бёдрами.       — Алина Олеговна крем для рук оставляет здесь, пойдёт?       — Пойдёт. Давай быстрее уже.       В выдвижном ящике стола находит тюбик и еле сдерживается, чтобы не начать читать состав. Вдруг что-нибудь вредное туда добавили? Как добросовестный химик сейчас бы и водородный показатель измерил, но дело требует быстрых решений.       Стаскивает с любимого тела брюки и бельё, горячими пальцами обводит пышные половинки, перебегая к выступающим тазовым костям. Не каждая женщина такой задницей похвастаться может, а эта округлая, мягкая, ахуенная. Мужская. И мысль эта Данилу больше не пугает, не вынуждает царапать руки и бёдра от ощущения собственной неправильности, дефектности, а лишь раззадоривает фантазию, накаляет в возбуждении каждый нейрон, отчего член стоит ещё крепче.       Гладкая, бархатная кожа ягодиц розовеет от сжимающих мясистые половинки рук, Руслан сдавленно мычит, утыкаясь носом в сгиб локтя.       Любителями попиздеть во время секса они не были, разве что в редких случаях, когда Данила вдруг начинал считать своим долгом подначивать гиперчувствительного Руслана колкими и грязными фразочками, ловя дикий кайф с того, как кривились искусанные губы, выстанывая в ответ такие же грязные оскорбления. В такие моменты у обоих закипали мозги, сами они превращались в сгустки оголённых нервов, но как истинные дуэлянты кружили друг перед другом в игре на выдержку. У кого выстрелит первым — в буквальном смысле.       Склизкие от крема два пальца проникают в слабо растянутое колечко мышц, Руслан цепляется за край стола, чуть не снеся руками рядком стоящие лабораторные штативы. Разведя пальцы на манер ножниц, он толкнулся чуть дальше, едва-едва задевая комочек нервов — такую чувствительную и желанную точку для Руслана, — но и это вынудило всё тело крупно содрогнуться и чуть дёрнуться вперёд, что послышался звон пробирок, стоящих в штативах у самого края стола. Звонкий стон породил в мозгу Дани целый ряд химических реакций, продуктом которых стало бурей накатившее возбуждение, пошатнувшее стальное терпение. Добавляет третий палец, наблюдая за тем, как татуировки изчезают в алом и пульсирующем колечке, блестящем от избыточного количества крема.       Подавив в себе животное желание вогнать член сразу целиком, он сжал рукой узкую талию, большим пальцем надавливая на поясничную ямочку и проникая внутрь только лишь головкой, подмечает напряжение в мышцах бёдер Тушенцова. Лёгким, спокойным темпом он проникал всё глубже и глубже, оглаживал кончиками пальцев вставшие соски, вынуждая Руслана прогибаться так, что послышался приглушённый хруст. И всё это под размеренное, звучное мычание, перебиваемое лишь задушенными вскриками, когда головка слишком правильно, слишком крышесносно задевала простату, так что жаркий, блаженный импульс бежал по позвонкам, содрогая каждую клеточку и сетку возбуждённых нейронов.       И, наконец, приноровившись, Данила нашёл нужный угол, так что двигался дальше только в одном направлении, чуть подогнув ноги в коленях. Сжимая тонкими пальцами выступающие гребни подвздошных костей, ускорился, сотрясая стол так, что штативы, подскакивая от каждого толчка, сдвинулись всей шеренгой вперёд и упёрлись в стену. Задрожавшие руки Руслана не выдержали, так что он рухнул плашмя на стол и затих, будто силы полностью покинули его тело, скатываясь глухим скулением по языку.       С жгучей болью его одёрнули за отросшие, вьющиеся волосы.       — Что это ты заскулил? — горячий шёпот опалил ухо, отдаваясь спазмом в животе, будто стянувшем все органы. — Как сучка. Чья ты сучка, а?       — Заткни пасть, сволочь, — промычал в ответ, едва поворачивая голову.       Знает ведь, как кольнёт сердце довольная улыбка на пятнистом от веснушек лице, как поглотит его целиком и полностью разливающаяся в чужих глазах лазурь. Как сожмёт, будто в кулаке, галопом скачущий орган в груди возбуждённое, томное выражение на лице Дани, так правильно вбивающегося в его покорное, расслабленное тело. Звуки шлепков разносятся по лаборантской, отбиваются от больнично-белых стен и, подхваченные эхом, заглушают собой еле слышимые стоны, мерно вытекающие из пересохших губ.       Оргазм, вспыхивающий перед глазами белыми пятнами, накрывает тело судорогой и блаженным покрывалом, приоткрывая дверь в рай, в котором им вряд ли будут рады. Через пару секунд, растянувшихся сладостной негой в несколько минут, по его ягодицам скатилась тёплая жидкость. Данила ладонями упёрся в его поясницу, чуть придавливая своим весом.       Весь покрывшись испариной и с отёкшими конечностями, Руслан двинулся назад, случайно пнув табурет, стоявший под столом. Штатив с пробирками рухнул на пол, кусочки стекла разлетелись, поблёскивая в слабом свете голой лампочки как драгоценные камни. Данила сзади охнул, невольно сильнее сжав талию парня в руках, и тот шикнул от боли.       — Блять, блять, блять.       — Ну, думаешь, заметит? — нервно усмехнулся Руслан, но проскользнувший в чужих глазах страх тут же заткнул ему рот.       — Ты весь в сперме, погоди, — быстро оттерев уже засыхающие капли с его задницы, стола и пола влажной тряпкой, он достал картонную коробку из шкафа.       — Просто заменишь? А че они все разные такие?       Судорожно перебирая стеклянные сосуды в руке, он вынимал более-менее идентичные с теми, что разбились, пока Руслан сметал осколки каким-то ободранным веником, найденным в лаборантской. Внимательностью учительница химии не отличалась, но очко у обоих поджалось.       Время перевалило за пять. На небо уже находила занавеса полусумрака, покрывая всё пространство морозной, по-зимнему сказочной дымкой. Вдруг ужасно захотелось курить, что даже пальцы зачесались пихнуть руку в карман и вынуть пачку с убивающими белыми палочками, но убьёт его быстрее Данила, если увидит эту никотиновую дрянь. Проходили уже, но расстраивать его почему-то до сих пор стыдно и боязно, так что Руслан сглатывает густую слюну, перебирая ворсинки на шарфе.       — Скажи, что это я разбил, ладно? — вдруг говорит шатен, уперевшись плечом в школьные ворота и сжимая в руке ремень сумки. — Не хочу, чтобы у тебя проблемы были.       — Дурак, что ли? Она знает, что я рукожопый, может быть, как-нибудь сойдёт с рук, — он как-то неуклюже утыкается лбом в твёрдое плечо. — Это были пробирки на лабораторную работу у девятого класса, так что она точно заметит. Бля, я бы сейчас закурил.       — Что? Стой, стой, что ты сказал? — пихнув его в бок локтём, вынуждает поднять на себя взгляд. — Данечка, курить же так глупо, плохо, вредно-хуередно.       — Ой, да закрой рот, ты же куришь. Тебе что говори, что не говори о вреде — всё равно пихаешь эту хуйню в зубы. И ты меня эти губами потом целуешь, совесть поимей.       — Как старик бурчишь, — сжимает покрасневшие и озябшие от холода Данины руки. — Пойдём ко мне, а? Мне нужно с химией помочь.       — И снова бессовестно врёшь. Мать-то дома?       — Неа, — по-лисьи хитрая улыбка расцветает на губах Кашина, создавая очаровательные складочки на щеках. — Пошли быстрее, а то прямо здесь тебя расцелую.