Красная лента на черном кружевном

Юнги не любит Новый год. После недолгой, но весьма эмоциональной прогулки до магазина, всю дорогу до которого он безбожно матерился и окатывал буквально каждого прохожего убийственным взглядом и мысленно давал тумаков за дурацкие традиции и устои в обществе, его руки покраснели от холода и пальцы еле-еле сгибаются. Швырнув дурацкую банку с проклятым сотню раз зелёным горошком на стол около румяного и довольного Чимина, Юнги пристроился к батарее, недовольно бурча и опутывая оную своими длинными пальцами в тщетных попытках согреть. Из-за резкого перепада температур, пальцы сначала начали чесаться, а потом неприятно щипать, из-за чего Мин окончательно распсиховался и, цепляя сломанную гирлянду со стола, поплелся в гостиную. Юнги ненавидит Новый год. Люто и всей душой. Бесконечная суета, бесполезная трата денег, коих у них сейчас не так много, а самое главное – времени. Вот надо сейчас Чимину стоять и нарезать какие-то непонятные салаты? И ладно, если бы был абсолютно голый, ну или прикрывал для пикантности свои прелести сексуальным передником, который Юнги подарил ему пару лет назад для таких вот случаев…Усевшись на диван, он принимается перебирать гирлянду в поисках поломки, слегка улыбаясь своим мыслям и воспоминаниям вида голого и аппетитного зада Чимина в своем подарке. Но сейчас его парень явно не разделял такого настроения, поэтому не вылезает с кухни в обычных шортах да растянутой футболке. А мог бы нежиться в его объятиях…Да кому вообще сдался этот Новый год?! – Спасибо, любовь моя! – запоздало мурчит Чимин, сдувая мешавшую белую прядь с глаз, но зная, что Юнги со своим музыкальным слухом обязательно его услышит. – Не за что, – бурчит он, во все глаза высматривая поломку и отчаянно надеясь справиться своими силами с лампочками, но от всей души желая затянуть яркую цветную ленту вокруг шеи того ирода, который придумал праздновать завершение круга планеты вокруг солнца, будь оно проклято тоже. Юнги не любит Новый год. Зато его любит Чимин. А Юнги любит Чимина. Безумно, до дрожи в зубах и в тощих коленках любит. Поэтому сейчас, скрипя зубами и медленно прикрывая глаза, чтобы досчитать до тысячи ( ну, чтобы уж наверняка успокоиться, а ещё – не видеть треклятую перегоревшую гирлянду ). Чимин~и будет верещать, что Новый год не Новый год без ярких дурацких лампочек на некогда пыльной искусственной ёлке, которую он так трепетно наряжал сегодня целых три часа. Предвкушая его истерику, Юнги робко возвращается на кухню. Была не была, возможно Чимин сжалится над любимым и милостиво разрешит остаться дома. – Малыш, – хрипит брюнет, обнимая Пака со спины, пока тот моет в раковине помидоры. – Гирлянда перегорела, может… По тому, как резко он развернулся в его руках и как вытянулось его лицо, Юнги понимает – не разрешит. Мало того, его брови нахмурились так сильно, что старший экстренно пятится в коридор одеваться, пока не получил мокрой тряпкой по лицу за промедление. Вдобавок, бурлящая в кастрюле с картошкой и морковью вода ошпарила ему запястье, он только сейчас чувствует неприятный зуд от этого. – Да что такое то…– сетует Юнги, едва не плача от несправедливости, когда выскакивает на мороз, кое-как одевшись. Юнги не любит Новый год. Не. Любит. Новый. Год. Мать вашу. На секунду, уже стоя в километровой очереди в магазине, у него возникает абсурдное желание бросить коробку прямо тут на пол и сбежать. Сбежать в лес, максимально далеко, чтобы прям заблудиться. Но и это ему не грозит, ведь, увидев сраные салюты, он точно определит где город и сможет вернуться назад. Закатив глаза, кидает на ленту гирлянду, поняв, что и в лесу не сможет избежать праздника. – Пакет нужен? – дежурный вопрос и дружелюбная улыбка продавца, а Юнги готов забить первого встречного своей покупкой. Чего она такая довольная, чего вы все такие довольные? Они бесят Юнги, поэтому молча расплатившись, ретируется из магазина под смятенный взгляд девушки, дабы избежать непреднамеренного убийства. – Она прекрасна, – щебечет Чимин спустя где-то час, в течение которого они мучительно обматывали ёлку новой гирляндой. Он разворачивается и виснет на шее Юнги, целуя в щеки, шею, намерено избегая губ, хотя мог бы и поблагодарить нормально за такие «мучения». Юнги недовольно сопит, вытянув губы уточкой в жалких попытках поймать соблазнительные пухлые губы. Но Чимин чмокает его в нос и отворачивается к ёлке. А Юнги все ещё не любит Новый год. Зато его безумно любит Чимин. С почти детским восторгом улыбается своему искажённому отражению в серебристом шарике, припадает носом к колючим веточкам, будто ожидает почувствовать смолистый хвойный аромат, и даже запах пыли, которая плотно осела на пластмассовых иголках, его не расстраивает. И просит Юнги повесить звёздочку на самую верхушку, зная ведь, что тот не откажет. Конечно, морду несчастную скорчит, но сделает. Потому что это Чимин. Потому что этого хочет его любимый мальчик. Пак, покачивая бёдрами в такт какой-то англоязычной песне из рекламы, нарезает остатки колбасы в оливье, паралельно пихает скуксившемуся Юнги в рот дольки мандарина. Блондин весь из себя светится, наслаждаясь предпраздничной суетой, но никак не может передать свое настроение серой туче, что растеклась на диване. По телеку крутят новогодние фильмы, в которые Чимин иногда залипает во время готовки и умилительно улыбается, пока Юнги хмуро листает ленту в Инстаграме, раздражённо выдыхая каждый раз, стоит только наткнуться на видео с праздничной тематикой. Младший оставляет салат «настояться», присаживаясь рядом на диван и прижимаясь своим плечом к своему хмурому парню. В гостиной не включен свет, лишь телевизор и ёлочная гирлянда освещают небольшую комнату. В глазах Чимина мерцают цветные огоньки, гаснут и вновь крутят хороводы, сплетаясь в расплывчатые радуги. Юнги нехотя отрывается от телефона, мгновенно растекаясь под взглядом любимых глаз. – А подарки завтра будут? – невинно интересуется он, отрывая катышки со свитера Пака. Юнги хоть и не любил новый год, а от подарков никогда не отказывался. А тем более от подарков своего возлюбленного… – Если хочешь, можем сейчас друг другу подарить, – сладко тянет Чимин, прекрасно зная, что приготовленный подарок поднимет настроение парня, ну, и не только настроение, впрочем…– Только! – повышает голос он, при виде того, как загораются глаза Юнги. – Не подглядывать! Мин, хоть и внимательный, но совершенно упускает момент, убаюканный наглой ложью, что нужно проверить салат, когда младший спустя время утекает из гостиной и запирается в ванной. Юнги же, подумав, что наилучшего момента уже не предоставится, пробирается в спальню. Там, сетуя на свой рост, встаёт на носочки, чтобы достать коробку с самой верхней полки. Длинный бархатный футляр винного цвета пихает в карман шорт, выглядывает в коридор, уже предвкушая увидеть озорной и счастливый блеск в любимых глазах. Такие подарки любит и сам Юнги, а Чимин так точно будет в восторге. Наверное… Щёлкает выключатель и вся квартира погружается во мрак, стекающий рваными пятнами по обоям. Юнги упирается ладонью в стену, будто потеряв равновесие и ориентацию, глаза никак не могут привыкнуть к темноте. Сквозь чёрную дымку проявляется шкаф, белые квадраты паркета. И расплывчатая темная фигура в проёме. Вдруг загорается потолочная светодиодная лента бледно-голубым светом, в котором оголённое тело Чимина кажется греческой статуей. По бедру юркой змейкой бежит атласная красная лента, обхватывает точёную узкую талию, огибает грудную клетку, хрупкие плечи и бантиком заканчивается на тонкой шее, скрывая татуировку с их именами. Юнги хватило трёх секунд, чтобы поднять так внезапно отвисшую до пола челюсть и проморгаться, чтобы убедиться – это чудо действительно здесь, и это чудо действительно его. Пак медленно поворачивает голову в сторону, призывно приоткрыв губы и облизнувшись. Рука тем временем прошлась по чёрному кружевному белью, акцентируя внимание на нем. Весь его донельзя соблазнительный и откровенный наряд кричал о доступности, но в противовес шел с невинностью в робких движениях и просяще-смущенном взгляде. Он еле заметно теребит кружево трусиков, подчёркивающих изящно выпирающие гребни подвздошных костей, окончательно лишая крупиц разума своего парня. Из-под полупрозрачной ткани выглянула надпись «Тебе понравится». Понравится… Юнги бы помножил это слово в тысячу раз, чтобы оно хоть отдалено стало напоминать свое значение. И внезапно вспоминает свой подарок, глухо застонав от предвкушения. Он сжимает в кармане коробочку, бегло обводя взглядом линии ребёр, бусинки сосков; опускается ниже, туго сглатывая. – С новым годом, душа моя, – томно шепчет Чимин, смотря куда-то выше плеча Юнги. Стоит отдать ему должное – смущается, но упрямо стоит, и этим лишь сильнее заводит и без того поехавшего от такого вида своего парня. И снова облизывает губы. Так блядски соблазнительно. – Малыш, не стесняйся… ты прекрасен, – в грудине аж защемило, когда обмотанная лента соскользнула с плеча. В два шага сократив расстояние, Юнги возвращает ее обратно, не отрывая взгляда от кофейного водоворота напротив, куда его затянуло без возможности выбраться. Он и не хочет. Подняв за подбородок лицо своего маленького божества, Мин слегка прижимается губами к чужим, подразнивая самого себя, растягивая удовольствие. Указательным пальцем ведёт по ленте, повторяя за ней путь по соблазнительным изгибам. – Нет более идеального подарка, чем ты в красивом белье…для меня, – шепчет, прижимая к себе и чувствуя, как контроль утекает как песок сквозь пальцы. Поэтому хватает начавшего постанывать в поцелуй Чимина за руку, утаскивая за собой в спальню, освещённую лишь светом уличного фонаря, бесстыдно стоящего почти напротив окна. Каждый раз, занимаясь любовью, Юнги не отказывает себе в удовольствии вдоволь наглядеться на свою податливую драгоценность. Так и сейчас. Холодные, тающие лучи обтекают весь тонкий изящный стан, превращая его в очередной шедевр Микеланджело – разве что в пубертате. Хоть сейчас хватай и дери, как говорится, но Юнги сдержанно достаёт из кармана подарок, протягивая на трясущейся руке. Выдержке стоило кинуть респект, но и та уже обваливалась кусками, вынуждая прикусывать в нетерпении язык до металлического привкуса. А Чимин, прекрасно видя состояние Юнги, нарочито медленно открывает коробочку, перед этим зачем-то оглядев ее со всех сторон под нетерпеливые вздохи старшего. Негромко ахнув, блондин аккуратно достает подарок и отдает его обратно, поворачиваясь спиной. Ожерелье-чокер из серебра застёгивается на шее, свисая поверх лент кулончиком с черным ониксом, но его блеск едва ли может затмить искорки в глазах Чимина, трепетно сжимающего его запястье. Подарок чем-то смахивает на ошейник, который мог быть знаком принадлежности, личной зависимости, которую на самом-то деле Пак и не отрицает, кончиками пальцев касаясь холодного драгоценного металла, но это что-то гораздо более значимое. Что-то возвышенное и чистое, что-то, что нельзя положить в карман и сделать вид, будто там ничего нет, что-то такое, от чего огненное чувство внутри обжигает сердце. Улыбнувшись, Чимин склоняет голову в благодарственном жесте, чувствуя, как нетерпеливые пальцы Юнги уже проникают под тонкую ткань, гладят медовую кожу, подмечая каждую впандинку. Бант как будто затянулся на шее, в горле перехватило дыхание. Пальцы его любимого всегда творили с ним нечто невообразимое. Резкие, но с тем и ласковые, трепетные касания доводят до мурашек, заставляют прогибаться навстречу незамысловатой ласке. Губы с привкусом цитрусов, коих Юнги сожрал килограмма два за этот вечер, затягивают его в танец, мягко засасывают, заставляя коленки взволнованно дрожать. Внизу завязывается тугой узел, пуская мелкие разряды электричества по всему телу. В одно мгновение становится жарко настолько, что оба взмокли. И если один был все ещё в одежде, то Чимин явно сгорал в страстной агонии. Пак не помнит, в какой момент оказывается прижат к стене, а Юнги, державший его под бедрами чуть выше самого себя, зацеловывает ключицы, покусывая до характерных пятен. На пол летит футболка Мина, от которой его очень ловко избавил Чимин, пока тот гулял языком по его шее, особо сильно зацеловывая область под ушком. От этих мокрых касаний младший просто обтекает, а потому и не замечает, как шел навстречу каждому из них, вытягивая и выгибая шею так, чтобы тот точно попал куда нужно. Так как Пак был повыше, в виду того, что был зажат между горячим телом и стеной – получалось так, что он больше позволял себя целовать, ежели мог дотянуться до Юнги сам, а потому в какой-то момент он хватает брюнета за волосы на затылке и резко тянет вниз, запрокидывая его голову назад. Мин от этого сладко шипит и улыбается, сталкиваясь с Паком обезумевшим от возбуждения взглядом. Чимин впивается в него так, словно от исхода этого поцелуя зависело всё: он рьяно покусывает его губы, а затем пошло гуляет по ним язычком, словно зализывая причиненную им боль, но потом вновь бессовестно повторяет содеянное. Блондин был очень развязным и раскрепощенным в этом действии, а еще был безумно хорош, судя по тому, как быстро заводится от такого Юнги. В силу мягкого характера, младший таким был не всегда, только в стадии сильнейшего возбуждения он мог отпустить все тормоза, чему Юнги был безумно рад. Пока тот игрался с его ртом, развлекаясь языком с его зубами и деснами – Мин совсем перестал отдавать отчет своим рукам, которые до этого нежно бродили по голым плечам и ключицам Чимина. Коснувшись рукой возбужденного члена, он на мгновение замирает, зашипев от ощущения горячей плоти, и от того, как дернулся и выгнулся Чимин, всхлипывая и прижимаясь теснее. Он, цепляясь своими пальчиками за плечи Юнги с особой силой, громко стонет, когда медленно и дразняще его личный искуситель начал поглаживать член через белье, чувствуя, как оно намокает. Учащенное дыхание, запрокинутая голова и губы, которые блондин кусал и облизывал между тихими постанываниями… Юнги буквально задыхается от бешеного коктейля чувств, который ему приходится сейчас глотать залпом, бокал за бокалом… – Ты безумно сексуальный, Чимин, – брюнет продолжает нашептывать ему на ухо приятности. – Я в жизни ничего и никого так сильно не хотел… – медленные, плавные поглаживания вверх и вниз, в такт которым Пак цепляется ноготками за кожу на шее Юнги. – Идеальный… Чертовски соблазнительный… — Мин пробегается языком по шее младшего и врезается в любимые губы, ловя ртом его опьяняющие и дурманящие стоны, и в это время ныряя рукой за край кружевных трусиков. – Мой… Движения руки становятся более быстрыми и приятными, а поцелуи все развязнее. Юнги предельно аккуратен и следит за тем, как реагирует на все Пак, а потому получается всё очень чувственно и так, как любит младший. Чимин, спустя некоторое время таких приятных пыток начинает постанывать еще громче, все мышцы его тела напряжены, а сам он, казалось, вообще вот-вот отключится от получаемого удовольствия. Блондин что-то несвязно шепчет, извивается и стонет, подаваясь бедрами навстречу движению руки Мина, намертво сцепив щиколотки на его пояснице. А Юнги и рад был вжимать его в стену, пока тот не дошел до точки невозврата в чужую ладонь. Подхватывая Чимина одной рукой словно пушинку, он укладывает того на кровать, нежно целуя румяное блаженное лицо. Мягкий матрас прогибается под весом двух тел, обволакивая Пака, как облако. И переливающиеся на свету ленты натянулись, плотно стискивая всю его фигуру. Он легонько касается пальцами чокера, гладит небольшой кулон и выдыхает в любимые губы: – Как ты догадался? Видел мой подарок, да? – Нет, просто подумал, что стоит добавить немного темного в твой светлый сладкий образ… – Юнги проводит по трусикам своей рукой, понимая, что этот образ его парня будет отныне самым его любимым. Их оба подарка отлично сочетались друг с другом, а на Чимине выглядело это особенно горячо. – Сейчас ты выглядишь по блядскому прекрасно… – Кончик ленты, находящийся на пышном бедре, держался лишь на добром слове. Юнги трепетно возвращает его на место, не смея раньше времени «распаковывать» его. В бледном свете пунцовый цвет щёк Чимина был еле-еле заметен, но задорная радость в глазах не укрылась от старшего, даже зацепила. – Жаль, что ты не видишь себя моими глазами. Пальцы Юнги скользнули под резинку трусиков, очерчивая еле заметный след от них, затем ещё глубже, несильно обхватывая полувставший член у основания, отчего Чимин резко сомкнул колени. Кулак сжимает ленту и тянет, так, что она натягивается на шее, перекрывает и без того трудно затекающий в горло кислород. Бант смещается набок, открывая туго скачущий кадык. Тогда он обхватывает ткань сильнее. И Юнги знает, что ему это нравится, видит, как блаженно закатываются его глаза, хотя всегда краснеет, стоит только старшему об этом напомнить после. Переворачивает и, притягивая к себе за тазовые кости, вынуждает принять коленно-локтевую. Пак послушно выгибается в спине, на пояснице проявляются две ямки, которые тут же покрываются смазанными поцелуями. Влажными отметинами они бегут по хребту вверх, минуя диагонально рассекающую поверхность спины алую змейку ленты. – Ты угадал с подарком, – зубы смыкаются на хряще уха, слабо оттягивают, а изо рта Чимина вытекает рваный выдох. Юнги томительно медленно пристраивается сзади, трётся шершавой поверхностью шорт об узорчатую ткань трусиков, при таком освещении слишком черного на коже Чимина, резко контрастирующего с его белоснежными волосами. Он оттягивает в сторону пальцами кружева, надавливает большим на пульсирующую дырочку, лишь гладит, но не проникает, дразнит. Шлёпает по бедру, и в густом пространстве комнаты звук разносится почти громоподобно. Как и следующий за ним резкий выдох Чимина. Он мычит, утыкаясь ртом в подушку, дёргаясь вперёд от приятно-жгучей боли. На чувствительной коже тут же проявляется розоватый след крупной ладони, и влажные жаркие губы Юнги целуют горящее место. И контраст этот сводит с ума, что колени предательски разъезжаются по простыне. Дрожащей рукой Чимин вынимает смазку из-под подушки, передаёт её старшему, не смея поднять взгляд. С покорностью передаёт подарок в виде собственного тела в заботливо-грубые руки возлюбленного, даёт насытиться собой, как изголодавшемуся зверю. – Юнги~я, трахни меня уже наконец…не растягивай. Ты ведь брал меня утром… Кто такой Мин Юнги, чтобы сопротивляться такому просящему, податливо распластанному по кровати своему любимому мальчику? Верно. Но вопреки его просьбе, все же берет бутылочку в руку. Холодная влага стекает по промежности, ниже, по сжавшимся яйцам, и капает прозрачными каплями на простынь. Внутрь проникают сразу три пальца, мигом находя нервный комок. В любом случае, ему не хочется причинять и толику боли Чимину. Блондин от этого ощущения выгибается в спине, сжимая простынь пальцами до побеления костяшек, лента смыкается на шее, даря двойную стимуляцию. И он, чёрт возьми, не уверен, что его хватит надолго. Эти с ума сводящие пальцы снова доводят до исступления крайне быстро, и Чимин захлёбывается лишь от того, как хорошо Юнги его трахает только ими. – Тебе и их достаточно, да? – издевательски шепчет брюнет, опаляя горячим дыханием заалевшее ухо. Пак двигает задом навстречу руке, совсем теряя рассудок – уже неважно, чем, главное чьё это. В какую-то долю секунды пальцы заменяются членом. Резко, без предупреждения, сразу целиком, и кажется, что Чимин сейчас потеряет сознание, вжимаясь лицом в пуховую подушку, пока ствол распирает стенки так правильно, так хорошо скользит, что сил хватает лишь на вскрики, отбивающиеся от стен и разносящиеся в кисельной тьме спальни. – Давай громче, сладкий, – почти приказ. Чимин почти подчинился. Но чисто из гадости закусывает край подушки, превращая крики в задушеное мычание. – Вот как … – Юнги тянет уголок губ вверх и перехватывает его руки, тянет на себя, вынуждая приподнять корпус и ткнуться макушкой в мягкое изголовье кровати. Проводит руками по талии, сжимая особенно сильно бока, прежде чем наказать младшего за непослушание. Он толкается резко и размашисто, выходя почти полностью и тут же загоняя член так, что ограны выворачивает от ощущений. Чимин будет ворчать на себя за эту слабость, но он протяжно стонет, срываясь под конец на особенно высокий звук. Рот занять больше нечем. Юнги ебёт его слишком хорошо. Так хорошо, что устоять просто невозможно. Он вбивается, двигая бёдрами настолько мощно, что на его ягодицах точно останется отчётливый красноватый след. Его ладони теперь свободно оглаживают бока, сминая кожу до тёмных пятен и вынуждая абсолютно не сдержанно кричать. Мышцы ног сводит от положения, руки тоже. Так то Чимин целиком и полностью любит старую добрую миссионерскую позу, в которой он может разглядывать тело Юнги. И запыхавшийся, раскрасневшийся, со взмокшей от пота смольной чёлкой, налипшей ко лбу, он всегда кажется Паку сошедшим с неба Богом. Или самим Люцифером, Сатаной, Дьяволом – в общем, точно исчадием Ада, которое вытрахает из него всю душу и тут же её поглотит. И ведь он даже сопротивляться не будет — Юнги же. Ткань трусиков неприятно натирает, лента сжимает бедро настолько, что кожа покраснела, а одно крылышко бантика вылетело, так что теперь это больше напоминало обычный узел. И всё же Чимин оставался таким желанным, любимым подарком, который даже поломанным доставляет дикое удовольствие. Юнги едко ухмыляется, чуть сбавляя темп и натягивая ленту сильнее, чтобы она стянула шею. Чтобы быстрее приблизить парня к той грани, за которой его ожидает оглушающий оргазм. Чтобы глаза закатились так, чтоб видно было лишь белок, чтобы ресницы затрепетали, как пархающие крылья бабочки, чтобы всё тело сковало приятной судорогой. Чтобы Чимин сжал его так сильно внутри себя, что и сам Мин потерял рассудок от наслаждения. И Юнги доводит его до фейерверков под закрытыми веками, до осипшего голоса, срывающегося на хрипы, на гортанное мычание. Вдалбливается в тело так ахуенно, что каждая частичка, каждая клеточка содрогается в блаженной пульсации. Воздух в лёгких вскипел, ошпаривая внутренности, и он застывает с открытым ртом, так что ниточка слюны потянулась к поверхности подушки, ненароком думая, что сейчас просто напросто отключится от переполнявших его чувств и ощущений. Заметив, что Чимин затих, Юнги толкнулся ещё пару раз, до синяков сжимая бедро одной рукой, и, выходя, кончил ему на спину. Тёплая белёсая жидкость потекла по длинной впадинке вдоль хребта и застыла лужицей, уткнувшись в ленту. Юнги падает рядом, ослабевшими пальцами развязывая остатки бантика на шее парня, чтобы дать тому, наконец, вдохнуть спокойно и всей грудью. Сбитое и глубокое дыхание обоих перекрывает собой все остальные звуки. Лениво и кое как повернувшись, Пак сворачивается у того на груди, блаженно растягивая губы в улыбке и слушая чечётку сердца, прерываемую лишь стуком крови в ушах. – Так ты говоришь, что я угадал с подарком? – На всю сотню процентов, малыш. За окном, над крышами многоэтажек взрываются цветные звёзды, рассыпаясь искрами по тёмному небу. Часы пробили полночь. Слышатся радостные крики, визги, даже детский плач, кто-то балуется петардами и хлопушками – всё это смешивается в какофонию, от которой хотелось зажать уши ладонями, но так не хотелось упускать хоть один стук любимого сердца, словно он мог разорвать то ценное, что они долго и упорно строили, то, что в конечном итоге вылилось им в такую, наполненную страстью и любовью новогоднюю ночь. То, ради чего пришлось перешагивать через себя и свои принципы, ради которого пришлось пожертвовать спокойствием души. – Люблю тебя, – шепчет Юнги, прижимая к себе взмокшего парня. Пока водит носом по белым волосам, вспоминает грёбаную гирлянду и салат с горошком, из-за которых ему пришлось сегодня изрядно попсиховать. Сейчас же он думает об этом с лёгкой улыбкой, чувствуя себя спокойнее. – А я люблю тебя сильнее, Юнги~я, – мурчит Чимин, обнимая его поперек талии и поднимая на него взгляд. Глядя на взрывающиеся вспышки цветного в чужих бездонных глазах, старший готов поклясться, что если бы сейчас Пак попросил его самолично нарядить городскую ёлку в центре города – тот стартанул бы туда, не раздумывая. Ради таких вот подарков и бесконечно влюбленных взглядов. Возможно, он и полюбит новый год, а может просто дело в подарках?