Пять шагов к тебе

1.

      В тот самый первый раз, когда Ван Ибо понимает, что хочет поцеловать парня своего старшего брата, он провожает его домой с вечеринки, посвящённой Ночи Двух Семерок. К слову, брат куда-то свалил ещё час назад, а Сяо Чжань пьян, ох, как он пьян. Нет, он не спотыкается на каждом шагу, не виснет у Ибо на руке, привычно улыбается своей ослепительно-солнечной улыбкой, и разве что лихорадочный блеск в глазах выдает то, что алкоголя в нём под завязку.       И потому Ван Ибо бережно придерживает Сяо Чжаня, и они просто бредут по тротуару. Он старается не отвлекаться на пьяные бредни своего попутчика, который рассказывает какую-то смешную историю о прошлом, путая имена и обстоятельства, но голос Сяо Чжаня звучит так убедительно, что Ван Ибо не может не усмехнуться.       В небе горят миллионы звезд, среди которых ярче всех светятся Альтаир и Вега, разделённые друг от друга Млечным путём. Ветер разгуливает по тёмным подворотням, окна домов давно погрузились во тьму, оберегая сон своих хозяев. Время словно замирает, звуки ночного города становятся приглушенными, воздух заполняет лёгкие августовской прохладой, к запаху вчерашнего дождя примешивается дымный парфюм Сяо Чжаня, и от этого сочетания у Ван Ибо немного кружится голова.       До дома недалеко, надо пересечь всего пару дворов, но Сяо Чжань хватает Ибо за руку и тянет к качелям.       — Эй, детка, ты думаешь, мы сможем взлететь высоко, как птицы? — он присаживается на узенькую дощечку, пытается оттолкнуться от земли, однако длинные ноги мешают качаться, вынуждая их хозяина обиженно надуть губы.       И Ван Ибо не знает, смеяться ему или сердиться.       Он терпеть не может это дурацкое обращение. Разве он виноват в том, что родился позже? Но Сяо Чжань выглядит сейчас так забавно, он снова пробует оттолкнуться, на этот раз он выставляет вперед руки, как будто они — крылья, готовые к полету. Ван Ибо не может удержаться и хохочет, невольно подаваясь вперед, чтобы успеть поймать того, кто собрался летать.       Сяо Чжань тоже смеётся, его звонкий голос эхом разносится по пустому двору.       — Ты знаешь, — внезапно говорит он, — я бы поцеловался с некоторыми из своих друзей, если бы они попросили…       Фраза бьет Ибо под дых.       К-какого чёрта?       Взгляд растерянно мечется по красивому лицу напротив, спотыкаясь о россыпь родинок и странный румянец на щеках, и Ибо как-то враз осознает, как сильно хочет быть тем, кто получит этот поцелуй. Удивительно не то, что он пришёл к этому, а то, что его эта мысль совсем не шокирует.       — С-с друзьями?       — Ну да, если бы они были такими хорошими, как ты.       — Чжань-гэ… — начинает Ибо, но слова застревают в горле, как и возможность двигаться.       Сяо Чжань замолкает, точно до него вдруг доходит, с кем он разговаривает, поджимает губы, решительно встает с качелей и… оказывается нос к носу с Ибо. Их взгляды встречаются. Сердце стучит, будто рвётся на свободу.       Полуоткрытые губы так близко, стоит только преодолеть пару сантиметров. Он не успевает…       — Спасибо, что проводил, детка, — шепчет Сяо Чжань, бережно заводит его волосы за ухо, осторожно трогает щеку. Это прикосновение медленно, но верно лишает рассудка. Ибо жмурится, теряясь в пространстве на несколько мгновений, а открыв глаза, видит, как тот уходит.       Ибо поднимает глаза к небу, криво усмехается, видя падающую звезду, а потом, бредя в одиночестве домой, задается вопросом, входит ли он в число друзей Сяо Чжаня…

2.

      Второй раз это происходит, когда он лежит на светло-сером, почти белом пляже бухты Санья. На дворе сентябрь, на градуснике + 30. Невыносимая жара.       Ибо лениво дожёвывает лунный пряник, раскидывает конечности в форме морской звезды и думает, какой подарок подарить маме.       Впрочем, бы он ни подарил, её подарок ему не переплюнуть: мама настояла на том, чтобы брат взял его с собой на Хайнань в Праздник середины осени.              — Ты же не собираешься отмечать свое совершеннолетие один, без семьи? — строго спросила она. — Мы с отцом поехать не можем. Поэтому возьми братишку…       И тому ничего не оставалось как глубоко выдохнуть и подчиниться.       Естественно, Ибо себя виноватым не чувствовал.       Звук голосов заставляет его открыть глаза и спешно перевернуться на живот. Ярко-апельсиновое солнце бьёт в глаза, но нисколько не мешает рассматривать бесконечно длинные ноги в коротких шортах: Сяо Чжань охренительно красив, и вся гребаная кровь устремляется в пах, а сердце колотится в груди — Ибо едва не задыхается, втягивает воздух, будто тонет на суше, но смотрит, смотрит, смотрит заворожённо, не в силах отвести взгляд. Красота Сяо Чжаня вполне способна убить, думает Ибо, и, да, кажется, он умирает, и возможно, это последнее, что он успеет сделать в жизни, но он должен успеть хотя бы насмотреться.       Ему нравится в Сяо Чжане всё: миндалевидные вытянутые глаза с небольшими лучистыми морщинками на конце, стрелки ресниц, слегка золотистая кожа, родинки, рассыпанные по ней, и в частности та, что под нижней губой, изящные, но сильные руки, оплетенные венами, острые коленки, и даже (нет, особенно) кроличьи зубы и яркая улыбка. Такая же яркая, как и его чувства, и Ибо тянется к бутылке с водой и жадно делает глоток, чтобы не задохнуться от накатившего тепла.       И как только его угораздило так вляпаться?       — Чего уставился? — бурчит брат.       Ибо отрывается от созерцания Сяо Чжаня и переводит на него взгляд, с трудом вспоминая, по какой причине тот всё ещё зол, а потом небрежно показывает средний палец:       — Не знал, что это преследуется законом.       Он тоже сердит, просто потому, что брат не умеет разговаривать тихо, и вчера он снова слышал, как они ругаются. А утром у Сяо Чжаня красные глаза.       Брат, пробормотав что-то сквозь зубы, подрывается с пляжного покрывала в сторону моря. А Сяо Чжань как будто не замечает их перепалку, садится рядом на песок, скрещивает ноги, и Ибо сухо сглатывает, наблюдая за каплей пота на его виске.       Бирюзовая гладь расползается до горизонта, смешиваясь с голубым небом, на котором собираются облака. Волны легко, точно танцуя, сталкиваются друг с другом и разбегаются в разные стороны, выбрасывая на берег белоснежную пену.       Сяо Чжань нащупывает камешек в песке, некоторое разглядывает его, оглаживая пальцами гладкую поверхность.       — О чем задумался, Чжань-гэ?       — Я думал об отношениях, — тихо отвечает Сяо Чжань. — Они, как эти камни, поначалу кажутся такими прочными, но затем их обрабатывают волны времени, и они начинают терять свою форму. И мир, который ты строил, рушится.       — Даже в процессе разрушения может возникнуть что-то совершенное — ведь есть же камни, которые волны обрабатывают до идеала. Однако для этого нужно время. Нужно терпение, — Ибо стискивает кулаки до белых костяшек. Злость на брата душит его, колотится бешеным ритмом в висках.       — Да, есть такие камни, но они становятся гладкими и красивыми только благодаря усилиям. Мало кто готов ждать, детка…       — Я готов!       Сяо Чжань ощутимо вздрагивает, словно борется сам с собой, хмурится, покусывая нижнюю губу, и пауза затягивается. Капелька пота сползает по его щеке. Низ живота Ибо сводит от того, как остро хочется поймать её губами. А потом Сяо Чжань смеётся, но смех звучит горько и не касается глаз:       — Сколько тебе лет, философ, семнадцать?       Ибо с вызовом вскидывает голову, смотря прямо в карие глаза:       — Пока — семнадцать…       Сяо Чжань открывает рот, явно желая что-то сказать. Ибо ждёт, весь натянутый, как струна. Но тот лишь делает какой-то беспомощный жест рукой.       И всё-таки, Ибо не может отделаться от ощущения, что между ними сейчас произошло что-то очень важное…

3.

      В начале октября Сяо Чжань неожиданно звонит ему и зовет прогуляться, потому что у него день рождения.       Ибо после короткого звонка буквально утыкается лицом в подушку, пытаясь заглушить вопль восторга. Брат в упор буравит его тяжёлым взглядом опухших глаз, он уже третью неделю после занятий в университете сидит дома, и Ибо перед выходом не может удержаться от искушения насмешливо подмигнуть ему.       А вечером они с Сяо Чжанем сидят и едят большую пиццу, одну на двоих. Они только вдвоем сидят на ступеньках набережной, едят пиццу и наблюдают, как солнце расплавленным золотом растекается по воде, исчезает за горизонтом, а небо окрашивается в оранжевые, розовые и фиолетовые цвета.       Дует ветер, Сяо Чжань ёжится. Ибо стягивает с себя куртку и набрасывает на него. Сяо Чжань вздрагивает, благодарно и почему-то чуточку испуганно улыбается. Ибо смотрит на очки, съезжающие на кончик его носа, на растрёпанные волосы, и ему так спокойно, так хорошо, так правильно, что хочется дурачиться и делать разного рода глупости. Он переключается на режим гремлина, заставляет сделать селфи, интересуется, почему Сяо Чжань не предупредил, что это будет романтический ужин, и где тогда свечи, тортик и шампанское, и потому не сразу замечает, как подрагивают чужие плечи, сгорбившиеся точно от непомерной тяжести.       — Детка, помолчи…       Что-то в тихом голосе вынуждает его заткнуться. Ибо поворачивается к нему лицом, стирает оставшийся в уголке красивых губ соус большим пальцем, медленно подносит его к своим губам…       Сяо Чжань вдруг весь напрягается, вглядывается в него лихорадочно-сухими глазами и набирает воздуха в грудь, чтобы сказать страшное:       — Мы расстались, твой брат и я, потому что… я влюбился в другую.       — Ты… влюбился? — Ибо еле шепчет, пытаясь убедить себя, что это не правда.       Сяо Чжань вытягивает свои длинные ноги и негромко продолжает:       — Да, и она чудесная…       Между ними повисает тишина — оглушающая. Давящая, гробовая. Сердце болезненно пропускает удар. В горле стоит ком, и он запрокидывает голову вверх, отчаянно хватая открытым ртом воздух — лёгкие остались совсем без кислорода.       Сквозь шум в голове до него вдруг доносится:       — Детка, что с тобой? — Ибо чувствует, как сильные руки обхватывают его, как Сяо Чжань крепко прижимает его к себе, бормочет испуганно. — Дыши, детка, пожалуйста, дыши. Вот так! Глубокий вдох. Медленный выдох…       Они впервые так близко друг к другу. Он ощущает тепло чужого тела, слышит, как громко стучит чужое сердце, как будто откликается на его собственный страх. Чужое — сбившееся, горячее, почти огненное, — дыхание оседает на шее, и губы так некстати начинают подрагивать только от одной мысли о поцелуе, однако Ибо старается отогнать её как можно дальше. Сейчас не время и не место демонстрировать слабость.       Приходится отстраниться.       — Я рад за тебя, гэ. Мой братец — редкостный говнюк, — Ибо ловит усталое выражение на лице Сяо Чжаня и натягивает на себя кривую ухмылку. — Ну, я пошёл, спасибо за праздник.       Его куртка остаётся на плечах Сяо Чжаня…

4.

      В жизни Ван Ибо, кажется, ничего не меняется, он всё также занимается танцами, прилежно посещает школу, потому что остаётся чуть больше полгода до гаокао. Отметки стали лучше, замечаний от учителей почти нет. Единственное внешнее изменение в нём — это причёска и цвет волос. Он состригает белое каре, красит волосы («Посмотрите, у меня всё нормально») в ярко-синий. С братом они существуют точно в параллельных реальностях: им не о чём говорить. Мама вздыхает, хмурит брови, поджимая губы, но тоже предпочитает молчать, за что он ей страшно благодарен.       Потому что Ибо не готов впустить её в свои переживания, с которыми он пока что не знает как справиться. Но внутри ему так больно, что не передать словами. Вот бы залезть в грудную клетку и просто вырвать ко всем гуям своё сердце.       А ещё Ибо злится. Естественно, на себя. На то, что влюбился в того, с кем ему никогда и не светило.       С Сяо Чжанем они не видятся. И Ибо мог бы поклясться, что готов его забыть. Но, чёрт побери, он ведь действительно соскучился! Настолько, что хочется лечь на пол и разреветься. Однако он не разрешает себе плакать.       Ему семнадцать, он уже взрослый мальчик…       Вместо этого он каждый вечер гогочет своим хриплым лающим смехом, когда открывает телефон с их единственной совместной фотографией — Чжань-гэ на ней улыбается, а губы чуть приоткрыты, словно готовятся произнести что-то важное. Или поцеловать Ибо.       Но гэгэ имеет полное право выбрать собственную судьбу…

5.

      К концу декабря город преображается на глазах: в торговых центрах, гостиницах и на площадях вырастают рождественские ёлки, маленькие магазинчики подмигивают яркими гирляндами и разноцветными вывесками. И хотя официально в стране Рождество не празднуется, а является скорее двигателем торговли, Ибо любит этот праздник, и знает, что теперь будет любить еще сильнее.       Сегодня выходной, народу — не протолкнуться, он торопится, и всё равно уже чуточку, но опаздывает на первое в своей жизни свидание.       В метро фоном играют новогодние мелодии. Ибо прикрывает глаза, его чуть потряхивает от нетерпения, а губы сами расползаются в улыбке. Однако он тут же шипит от боли, потирая челюсть, которой нехило досталось, и трогая лопнувшую губу: у этого гандона, его братца, тяжёлая рука. Впрочем, тот в конце концов тоже получил свое, и сейчас выглядит намного краше, чем Ибо — всё-таки, выбитый зуб и сломанный нос никому ещё красоты не добавляли. И хотя мама всё ещё считает, что можно было обойтись без драки, кажется, она на его стороне.       Всё тайное всегда становится явным. Первым не выдерживает Сяо Чжань. Как-то раз днём с незнакомого номера приходит сообщение:

      «Я хочу, чтобы ты знал: я никогда не встречался с девушкой»

      Но Ибо на очередной репетиции и не может ответить сразу.       «Тогда почему ты обманул меня?» — лишь вечером пишет он, с трудом набирая текст: руки не просто трясутся, а буквально ходят ходуном, а сердце выбивает такой бешеный ритм, что вот-вот выпрыгнет из груди.       Сообщение висит непрочитанным. Ибо с полчаса пялится в экран, но Сяо Чжань пропадает из сети, так и не ответив. Он пробует позвонить, да без толку. После навязчивых попыток связаться выясняется, что его заблокировали.       Но несмотря на это градус настроения поднимается — Ибо уверен, что в скором времени Сяо Чжань обязательно выйдет на связь.       Это происходит на Рождество, когда они сидят за столом. Телефон пиликает, и на экране высвечивается заставка — улыбающийся Чжань-гэ, который наконец-то готов сказать то самое главное.

«Каток на озере Куньмин рядом с Летним императорским дворцом, у восточного входа в 18-00. Надо поговорить»

      Сяо Чжань даже не уточняет, придёт ли он, потому что знает — Ибо будет в шесть.       И он обязательно будет в шесть…       — Видимо, пора снова напомнить этому человечку наш последний разговор, — зло цедит сквозь зубы брат, и Ибо, подорвавшись было из-за стола, застывает на полушаге.       — О чём это ты?       — О том, что тебе, малыш, всего семнадцать, и раз он уж занялся совращением малолеток, то должен держать ответственность за свои поступки.       На мгновение в комнате воцаряется тишина, и, хотя внутри бушует буря, Ибо всё ещё пытается говорить спокойно:       — И именно этим ты припугнул его? Вынудил сказать, что он влюбился в девушку?       — Его и пугать не надо было. Он никогда не причинил бы тебе вреда.       — Тогда почему? — выкрикивает Ибо, не замечая, как его собственный голос становится хриплым и дрожащим.       Мама недоуменно переводит взгляд с одного на другого.       — Я видел, как он относится к тебе. Не знаю, что ты сделал для этого, но он относится к тебе, как к чёртовой принцессе, — брат сжимает губы, и Ибо видит в его глазах ревность. И ненависть. Если бы взглядом можно было убить, то он был бы уже мёртв.       Нет, правда-правда, Ибо точно не собирается драться. Особенно на глазах у мамы. Но рука как-то сама сжимается в кулак, который со злостью впечатывается в ненавистное лицо. Раздаётся неприятный хруст, на пол капает кровь, брат хрипит, прижимая руку к носу, мама к бросается между ними, крича, чтобы они остановились, но извиняться он тоже не собирается.       Сяо Чжань ждёт на катке и смотрит так, что у Ибо подгибаются коленки. В слишком большом для него свитере из толстой белой пряжи, такого же цвета шарфе, обмотанном вокруг шеи, и забавной шапочке с помпоном он похож на плюшевую игрушку, которую тут же хочется затискать. Ибо торопливо шнурует коньки, плавным движением выкатывается на лед и попадает в крепкие объятия. Тёплые ладони ложатся ему на талию, слегка сжимая. Он сглатывает, борясь с нежелательной влагой, которая начинает собираться в уголках его глаз.       — Ты плачешь, детка? — Сяо Чжань перехватывает его запястье и подносит к губам, целуя ладонь. — Прости. Прости меня.       С его губ срывается жаркое дыхание, оно щекочет кожу, и от Ибо требуется большая сила воли, чтобы не заскулить от нетерпения, как щенок. Он вглядывается в глаза напротив — гирлянды светят тёплыми огоньками, придавая им почти медовый оттенок, — и безошибочно читает в них раскаяние и чувство вины.       А потом Сяо Чжань видит синяк на скуле и разбитую губу, взгляд моментально становится хмурым. Он поправляет очки и с тревогой в голосе спрашивает:       — Что случилось, детка, кто тебя так?!       Ибо легко отмахивается, сейчас его занимает другое: подушечка большого пальца обводит контур скул, и дыхание сдавливает от нежности этого жеста — Сяо Чжаню не нужно слов, чтобы передать свои чувства.       Неожиданно в голову приходит вопрос, который начал мучить давно, но который он всё не решался озвучить:       — Когда бы ты впервые поцеловал меня, Чжань-гэ?       Сяо Чжань немного мнется на месте, однако продолжает, отвечая такой чудесной, мягкой, смущённой улыбкой:       — Если бы ты попросил меня об этом, то тогда, в августе…       Ибо поднимает лицо к небу и едва заметно шевелит губами. И смешно, и горько от мысли о том, какой он дурак.       Они потеряли столько времени впустую!       — Ты бы мог просто сказать, — произносит он, чувствуя, как в груди замирает сердце.       Сяо Чжань смеётся, но смех этот звучит как-то грустно:       — Тебе семнадцать, детка.       И Ибо чуть ворчливо отзывается:       — Я не собираюсь, гэ, ждать очередного августа, чтобы получить свой идеальный поцелуй.       Внезапно начинает сыпать снег — белые хлопья падают с неба, серебрятся под светом фонарей, меняя знакомые очертания до неузнаваемости. Ибо боковым зрением замечает целующуюся парочку — это так тривиально, что в другой ситуации он, возможно, закатил бы глаза, но Сяо Чжань шепчет: «Мы можем начать готовиться к нему прямо сейчас» и ловит его губы своими.       Осторожно, ласково и очень нежно…       Удовольствие напополам с болью прошивают насквозь, Ибо недовольно хнычет — целоваться с лопнувшей губой не очень-то приятно, и кажется, он готов кричать от досады.       — Больно?       Сяо Чжань тотчас отстраняется, едва касаясь пальцами разбитого места, словно пытаясь стереть боль одним лишь прикосновением. Заботливый тон вызывает тепло в груди и заставляет щеки краснеть. Ибо утыкается лбом в лоб своего гэгэ, вдыхает родной аромат:       — Немного. Но это того стоило. Это действительно того стоило, Чжань-гэ…       Сяо Чжань сияет полумесяцами глаз, кивает, как будто согласен с каждым словом, берёт Ибо за руку крепче, точно боясь потерять, и они начинают скользить по льду. Снежинки продолжают падать, окружая их белым облаком.       И никакие объяснения им двоим больше не нужны…