Корабли

— I'm reeling in my brain again

Before it can get back to you

Oh, what am I supposed to do

Without you

Mr. Loverman

Ricky Montgomery

Чонсу стоял посреди пустой комнаты, глядя на голые стены, словно они могли рассказать историю того, как он оказался здесь. Как он докатился до этого? Ведь совершенно недавно Ким был совсем другим человеком — полным надежд, планов, мечт о будущем. Но теперь у него ничего не было. Ни работы, ни друзей, была только эта комната, пустая и холодная, словно отражение души. Он закрыл глаза, и в темноте за ними возникли образы — лица, которые когда-то были ему дороги, но теперь казались далекими и чуждыми. Чонсу попытался вспомнить, когда всё пошло наперекосяк. В голове всплывали обрывки воспоминаний: вечеринка, смех, друзья, которых он считал близкими, но кто теперь? Кто остался рядом? Чонсу открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Тело протестовало. От мерзких спазмов Чонсу скрутился и осел на пол. Желчь пустого желудка рвалась наружу. Легкие горели, и вздохнуть полной грудью не получалось. Руки беспомощно ощупывали пол, словно искали опору в этом хаосе, но находили лишь холодный бетон, который отражал его внутреннюю борьбу. «Было бы круто умереть сейчас» — пронеслось в голове Чонсу, пока длинные руки не обхватили сзади. Все внезапно изменилось. Наступила тишина. Всё стало так, как и должно быть. Тело Кима обнимали, пока он не перестал дрожать. Пульс постепенно восстановился. Чужие руки были похожи на кокон, плотно обвивающий его тело, словно защищая от внешнего мира. Ким чувствовал тепло, исходящее от них, и это тепло постепенно растапливало ледяную оболочку страха, которая окутала его разум. Чонсу запрокинул голову на чужое плечо. — Как в утробе матери, — прошептал он дрожащим голосом. Ким закрыл глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом ощущении безопасности. Он чувствовал, как напряжение покидает его тело, а забота другого человека окутывает его, словно мягкий плед. Пожалуй, единственное, что нравилось Чонсу в новообретенном одиночестве — это Сынмин. Он был тем редким человеком, который понимал Чонсу без слов, просто сидя рядом и разделяя молчание. Сынмин был мрачным, грубым, тихим, нелюдимым — и это завораживало. Впервые с кем-то Чонсу мог не сдерживаться. Они тонули вместе. Каждое мгновение, проведенное с Сынмином, было как погружение в глубокие воды. Чонсу чувствовал, как его собственные мысли и страхи растворяются в этом молчаливом присутствии. Они часто сидели на старом диване, окруженные книгами и пустыми чашками от чая. В такие моменты мир вокруг них словно замирал, и только их дыхание нарушало тишину. Чонсу не знал, что именно привлекало его в Сынмине. Возможно, это была его загадочность или тот факт, что он никогда не пытался навязывать свои чувства. Сынмин был как темный лес — полон теней и тайн, но в то же время манил к себе, обещая что-то неизведанное и притягательное. Руки Мина медленно опустились, и он отстранился. Ощущение безопасности пропало, и Чонсу пришлось убрать голову с чужого плеча. — Будешь чай, — прозвучало совсем близко к уху, почти интимно. Это было утверждение, а не вопрос. Ким знал порядок действий наизусть: сперва Сынмин скроется за дверью кухни и перемоет и так чистый чайник, затем он залезет в настенный ящик и будет долго выбирать чай, шурша пакетиками и переворачивая склянки, но все равно выберет земляничный улун. Только после этого зашумит нагревающаяся вода, и его, Чонсу, позовут. Ласково так, как котенка. А Чонсу пойдет, шурша тапочками по холодному полу. Он всегда любил этот ритуал — тихий и уютный. В такие моменты мир вокруг казался менее тревожным, а заботы уходили на второй план. Чонсу встал, потянулся к двери, но вдруг остановился. — Ты ведь знаешь, что с тобой всегда можно поговорить? — спросил он, обернувшись к Мину. Тот кивнул, его глаза светились пониманием. Чонсу почувствовал, как в груди растет тепло. Они были опорой друг для друга в этом мире, полном неопределенности. — Я знаю, — ответил Мин с легкой улыбкой. — Давай просто насладимся чаем и этой минутой. Чужая растрепанная голова первая просочилась на кухню и парень стал медленно выполнять свой ритуал, каждый жест был наполнен вниманием и уважением к процессу. Киму оставалось только сидеть на скрипучем кухонном стуле и смотреть, как раскрываются листья улуна в прозрачном чайничке. Он не мог отделаться от мысли, что Сынмин в каком-то смысле болен. Ему было непонятно, как тот еще не выгнал его за шиворот. Не просто не выгнал, а заботился, любил и постоянно приглядывал. Как будто кота с улицы подобрал и чувствовал ответственность. Глупость полнейшая. Горячая слеза скатилась по щеке, а нос противно зачесался. — Прекрати, — шершавая ладонь Сынмина сразу же стерла слезу. Чашка опустилась рядом, на край стола и привлекательно дымилась, — Пей чай и сразу спать. Ладно? Чонсу потянулся, обхватывая чужое тело в обьятья. Руки Мина привычно устроились на чужой голове, перебирая соженные краской волосы. Зарываясь сильнее в чужую футболку, Ким чувстовал себя дома. Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться на теплоте Сынмина, на его дыхании и ритме сердца. Он почувствовал, как сердце сжалось от нежности. — Я тебя люблю, кажется, — сказанное тихо, почти потерявшееся в объятьях и складках футболки. Но все равно услышанное. Сынмин присел, чтобы оказаться с Чонсу на одном уровне. И смотрел, как казалось Чонсу, вечность. Разглядывал что-то внутри, копался в чужих чувствах и страхах. — Чай и спать, ладно? — Мин повторил тихо, наклонился и коснулся шершавыми губами уголка чужих губ. Невесомо, словно спрашивая разрешения. Одиночество больше не казалось таким подавляющим. Они были двумя кораблями в бурном море, которые нашли друг друга среди волн и шторма.