Дорога близ поля

      Впервые он видел гроб на похоронах деда. Ящик оставили в доме на ночь, зачем-то подперев крышку. Пятнадцатилетний Вандер смотрел на мертвеца и думал — уж его то в гробу не заколотят. Когда деда станут накрывать крышкой, он выставит в щель локоть и злобно зыркнет, пробурчав что-то привычное грубое и резкое. Дед всю жизнь проработал шахтером и был человеком матерым и язвительным. Человеком он не был уж прям набожным, но раз в месяц, непременно напившись, любил повторять засевшее в мозгу пчелиным жалом слово Христа. Когда пришло-таки время погребения, старика в гробу накрыли крышкой и опустили в могилу, а он и не шевельнулся.        У Вандера никогда не было братьев, а уж сестер не могло быть подавно. Невозможно трудно было представить топов маленьких девчачьих ножек в том самом месте, которое он называл домом. Вернее, был у него брат, очень давно, когда Вандеру еще и пяти не было. Он умер сразу после рождения и похоронили его в маленьком деревянном ящичке. Гробом его назвать было бы слишком небрежно. Вандер отчетливо помнил, какой бледной в тот день была мать. В их семье об этом с тех пор ни разу про брата не вспоминали.       Когда закрывали крышку, Вандер тогда подбежал и вновь открыл ее. Народ шептался, дескать ему было ужасно больно прощаться дедушкой, но на деле он представил, будто в гробу лежит он сам.       Сегодня ночью, впервые за вечность Вандеру приснились похороны матери. Она стояла в гробу на четвереньках и хрипло кричала — пока мой ящик не коснется земли, никто меня в нем не закроет! Ее бледные пустые стеклянные глаза были выпучены, выжженые волосы растрепаны, а длинный мертвецкий язык странно вываливался. Толстенный слой трупной штукатурки растрескался, обнажая огромный багрово-синюшный круг на шее. Она выла, но ее гроб понесли в могилу, и она покорно в него легла, как и полагается мертвому телу.              Живое теплое плотно прилипшее тело рядом сонно зашевелилось и Вандер пробудился. Спросони он почему-то подумал, что окружен деревянными стенами своей старой родной комнаты. Казалось, что он снова дома. Где-то за стенками отец в очередной раз напился и начал душить мать, а дед вышел в сад под яблони выгуливать Гришку.              Когда Вандер покидал родное поселение все было иначе, чем всегда. Уходя, он встретил около десяти человек. Но это небыли уже его односельчане, на их лицах навсегда отпечатался странный тусклый след незримой желтой липкой и гнойной ладони , которой смерть трогает каждого, чью жизнь успевает пробраться без приглашения, на цыпочках. Он покинул дом в двадцать три и подумывал вернуться в армию, но быстро одумывается. Срочная годовая служба ему и понравилась, но теперь он знал - это уже не его. Делить казарму с кучей незнакомых мужиков сослуживцев, трепаться с ними о жизни и строить из себя вечного добряка, когда сильнее всего хотелось сдохнуть, было омерзительно.       Вандер ходил в сельскую школу, где научился писать и читать, а заодно тому, что учение для него бесполезно. За всю жизнь он прочел не больше десяти книг, и то нужных по школьной программе. Взрослый Вандер несколько изменил свои взгляды на книги и не редко любил включить радио, слушая очередную неизвестную бурду с середины до середины. Ему было не важно шедевр ли это мировой литературы или попсовая мейнстримная пустая пошлая книжонка, если читают хорошо, значит будет слушать. В моменты прослушивания можно было отпустить себя, избавиться от тяжелых свинцовых мыслей, которые жгли где-то в глубине души. Или это не мысли, а тоска по дому так мучает его душу, Вандер до конца понять не мог. Домой он с тех пор больше не вернулся. Прошло уже семь лет, как он все потерял.       

***

      Анна была женщиной строгая и спокойная. Она любила собирать волосы в идеально ровный пуританский пучок и носить прямые юбки длиннее колен. Женщина, которую Силко называл странным и неподходящим словом “мама”, имела холодный, глубокий и вечно уставший взгляд. Если бы она, по непонятной причине, не красила волосы в невнятный русо-белесый цвет, то со своими родными угольно-черными волосами, по мнению сына, походила бы на славянскую русалку – утопленницу.       Когда отец Силко ушел, Анна взяла всего пару вещей: собственное приданое, любимые блузки, рубашки и юбки, старые фотографии своих родителей, деньги, документы и зачем-то сына, и они переехали.       В новом городе и в новой школе маленького восьмилетнего Силко приняли холодно, но и не обижали. Было в нем что-то от матери – мертвецкое и мокрое, с ним не хотелось связываться, не то, что дразнить. В школе он ни с кем не сдружился, во дворе после школы не гулял. Он не общался ни с кем кроме матери. А мать он видел не часто. Где точно мать работала, Силко не знал. Когда они жили еще все вместе, отец вставал и уходил с утра на работу. Где отец работал Силко тоже не знал и очень рано понял, что никогда уже не узнает.       Когда Силко был еще совсем маленький, то болел много и часто. Мать с детства его водила по бабкам, магам, гомеопатам и другой подобной нечисти. Силко любил мать и отца, но никогда не мог им простить, как вместо первого в жизни похода в зоопарк, да еще и с ребятами из садика, они приняли решение и повели сына на иглоукалывание. Силко не был абсолютно уверен, но ему казалось, будто тогда же, правда чуть позже, по заверению опытного специалиста и светила медицины, мать, пыталась обманом подмешать ему мочу. Были и прочие медицинские эксперименты, но спустя полгода ей надоело.       Всю короткую жизнь до десяти лет Силко ненавидел девочек. Почему – он не знал. Мальчики одноклассники части дразнили их, дергали за хвостики и называли по-всякому, но Силко был не такой. Силко было даже мерзко сидеть с ними за одной партой. Ненависть была глубокая, липкая и жила она где-то между желудком и гортанью. Ей совершенно невозможно было найти нормальную рациональную причину. Как позже Силко не смог найти причину и тому, как вообще смогло выйти, что они подружились с Севикой. Ни себе, никому-то другому он бы это не объяснил. Но они подружились.       Странная смуглая коренастая девочка была выше Силко на две головы, крепче и сильнее. Она любила собирать жуков и шататься за гаражами в поисках всяких, по ее мнению, прикольных штучек. Она не была его одноклассницей и он не был даже уверен, что она из их школы, потому что встречал ее только во дворе. В свободное от уроков время Силко и Севикой искали духов за школой. Севика с улицы показывала в нижнее окошко подвального этажа и твердым и уверенным голосом рассказывала, что когда-то тут замуровали уборщицу, а под школой застроенное кладбище. Силко верил каждому ее слову.       Потом, внезапно, Севика исчезла. В следующий раз они встретились в университетской аудитории, и дружба двух странных детей вспыхнула с новой силой.       

***

             — Слушай, а давай на рынок заскочим. Фрукты там купим, ну или что вообще хочешь. — Вандер вдарил педаль тормоза в пол, пропуская через дорогу группу куда-то торопливо идущих сгорбленных мужичков. Старенькая бывалая фура заскрипела и начала постепенно замирать, продолжая непроизвольно двигаться по инерции. Силко кивнул, но ничего не ответил. В воздухе снова повисла невозможно-липкая неловкость.       Такая же неловкость была в кабине в то самое утро. Вандер не знал, что в таких ситуациях обычно говорят или спрашивают, очевидно Силко тоже. Они тогда долго молчали и странно смотрели на полуобнажённые потрепанные тела друг друга. Вандер не подбирал девушек на трассе, не заводил мимолетных интрижек в городах, где доводилось часто проезжать и уж тем более не спал со сменщиками, которых тогда еще не избегал. В те времена он начинал только выезжать в первые рейсы.       Когда-то само существо Вандера и социальность были синонимами, но чем больше времени проходило, тем сильнее старался избавиться от присутствия людей во всех отраслях своей жизни. Но он не перестал бояться одиночества, подбирал попутчиков, общался на стоянках с другими дальнобоями и что-то бубнил в рацию. Другим он казался славным и компанейским славным парнем, но в эти моменты Вандер тайно себя ненавидел. Но почему, Вандер не знал и узнавать не собирался. Он такой, какой есть. И именно поэтому Вандеру совершенно не хотелось себе объяснять, почему от вида чужого заспанного потного тела и лохматой черной головы сейчас совершенно не тошно. — Откуда про рынок знаешь? — секунд тридцать прошло, пока до Вандера наконец доперло, что это было адресовано ему. — Да бывал тут уже как-то, пару лет назад еще вот. Местные рассказали, что есть вон тут такой. Цыганский поселок там еще рядом или что-то такое, не помню. — Цыган не любишь — со странной утвердительностью вдруг выдал Силко. Вандер даже опешил от такого неуместного и внезапного вопроса на весьма специфическую тему. — Это еще с чего взял. С чего это мне любить или не любить цыган, — непонимающе возразил Вандер и с ноткой обиды в голосе чуть покосился на попутчика, не отрывая внимания от дороги. — Да ты, просто смотрю, вообще людей не любишь, — зачем-то спустя время буркнул попутчик и тотчас отвернулся. Вандер так и не нашел, что ему ответить.