Умри

      Шигараки всегда было холодно. Он всегда хотел уничтожить все вокруг. Он все ненавидел. Себя в том числе. И, в очередной раз оказываясь в чужой постели, он будто бы соединял воедино все это: ненависть, разрушение и желание спастись от вечного холода. В целом Шигараки даже не сожалел об этом. Какая, к черту, разница, если это помогает забыться лучше, чем выпивка и видеоигры. И все же, если бы Даби умер, Шигараки был бы только рад.       Подушка Даби пахла, воняла точнее, чем-то горелым и терпким, но Шигараки, признаться честно, нравилось. Запах напоминал ему о том, насколько ничтожен человек, которому он позволяет брать себя на этой постели. Обычно Шигараки утыкался лицом в подушку, почти задыхаясь, а Даби был сзади, небрежно хватал его за волосы и кусал исцарапанную кожу на шее. Его руки, казалось, могли дотянуться куда угодно. Такие горячие. Такие необходимые в моменте. Шигараки до крови кусал губы, представляя, как языки голубого пламени проходятся по его отвратительному телу, оставляя после себя уродливые, но такие красивые ожоги. Голова от этого шла кругом, именно от этого, а не от того, что Даби, впиваясь ногтями в его бедра, ускорял темп. Еще немного и Шигараки оставил бы в покое несчастную губу и открыл бы рот, позволяя себе стонать в голос. Но он никогда так не поступал, потому что Даби всегда лишь касался его руками, а не использовал огонь.       Хотелось огня, ведь от прикосновений не было жарко, только тепло. Однако Шигараки хватало и этого. Пока хватало. Ему было тепло, и ему это нравилось. А еще ему нравилось обманывать Даби, дарить ему жалкую иллюзию контроля над собой. Со стороны все действительно выглядело так, словно это Даби всем здесь командует, но на самом деле Шигараки всегда оставался главным, и он это понимал. На месте Даби, Шигараки не стал бы обольщаться. Всего одно прикосновение — и все это закончится.       Хотя, надо полагать, Даби тоже нравилось. Шигараки давно окрестил его больным ублюдком, кайфующим от перспективы превратиться в горстку пыли в любой момент. Шигараки осознал это сразу же, как только они с Даби впервые оказались в одной постели, и тот не стал пытаться сделать что-либо с его руками. А ведь мог бы что-то придумать, да хотя бы взять веревку и привязать его руки к изголовью кровати, непременно так, чтобы веревка содрала кожу на запястьях до мяса. Но Даби не стал.       Шигараки было плевать на то, ради чего Даби вообще на все это соглашается. Он не собирался удовлетворять его потребности. И все же порой делал это. Иногда, когда запах подушки вдруг начинал казаться тошнотворным, Шигараки спихивал Даби с себя, не встречая никакого сопротивления, и вынуждал того лечь на спину. Он опускался на него сверху, двигаясь лениво и неспешно, параллельно касаясь Даби кончиками пальцев. Шигараки не дотрагивался до него мизинцами, но, признаться честно, он себя особо не контролировал, поэтому коснуться мог бы.       Даби это заводило. Он начинал дышать чаще, улыбался кривой улыбкой, и зрачки его расширялись, почти полностью заполняя собой бирюзовую радужку — единственное красивое, что Шигараки в нем находил. Глаза у Даби правда были красивые, и бесили они Шигараки особенно сильно, потому что красоту он ненавидел. Уродство, впрочем, тоже было ему противно, но оно будто бы находило отклик в его душе. Он скользил пальцами по обожженной коже Даби и тоже улыбался, задевал скобы ногтями, словно желая сорвать их и посмотреть, что будет. Кожа разойдется, обнажая плоть? Или просто кровь пойдет? Скорее последнее, но мысли о первом варианте будоражили воображение Шигараки.       Заканчивалось все тем, что Шигараки, оперевшись одной рукой о грудь Даби, перемещал другую к его шее, обхватывая ее четырьмя пальцами. Он не душил, просто касался, но Даби этого было достаточно. Достаточно, чтобы кончить, по крайней мере.       Наверное, после этого он помогал Шигараки только потому, что пальцы последнего все еще оставались на его шее. Вряд ли Даби боялся того, что Шигараки опустит пятый палец на его кожу, но Шигараки искренне хотелось верить в то, что Даби боится. Хотелось почти также сильно, как заставить Даби поддаться низменному страху за собственную жизнь и наконец использовать огонь. Но Даби, кажется, совсем не боялся смерти. Если бы он ее боялся, то, руководствуясь здравым смыслом, не стал бы спать с Шигараки, даже не подпустил бы его к своей комнате, но Даби предпочитал оставлять дверь открытой, потому что смерть привлекала их обоих.       Открытая дверь работала как на вход, так и на выход. Даби, не скупясь на лестные выражения, выгонял Шигараки из своей комнаты, как только эйфория спадала. Сам он оставался в постели, надо полагать, не видя смысла принимать душ или делать что-то подобное. Рука Даби тянулась к тумбочке, на которой валялась полупустая пачка сигарет. Он всегда курил после секса. А Шигараки всегда пристально наблюдал за тем, как кончик его пальца окутывает голубое пламя, параллельно одеваясь. После он уходил к себе, зная, что события этой ночи повторятся следующей, вопрос лишь в том, будет Шигараки лежать лицом в подушку или будет с упоением наблюдать, как радужка глаз Даби растворяется в бездонном мраке его зрачков.       Шигараки никогда не думал остаться, потому что это выбивалось из его картины мира. А еще он не видел в этом никакого смысла, потому что невозможно ненавидеть и желать убить, пока спишь. Впрочем, однажды Шигараки остался, остался по собственной воле, потому что он никогда бы не стал делать то, о чем Даби его просит. Хотя, вроде как, это он предложил. Резко потянул Шигараки на себя, вынуждая упасть на его плечо, и обхватил рукой острые плечи.       — Останься, — равнодушно бросил он, взяв пачку сигарет.       Обычно Даби говорил совсем другое.       Шигараки вдруг ощутил, что у него нет сил подняться. По телу разливалось вязкое тепло, челка липла ко лбу и лезла в глаза, дышать удавалось через раз и было жарко. Особенно тогда, когда Даби поджег кончик сигареты. Шигараки решил не предпринимать попыток уйти поэтому, а не потому, что Даби так сказал.       — Ты когда-нибудь задумывался о том, что тебя никто не любит? — недобро усмехнувшись, спросил Даби и выпустил дым изо рта прямо в лицо Шигараки.       Шигараки закатил глаза.       — Нет. Мне плевать.       — Ну надо же? — Даби вновь усмехнулся. — Тогда почему ты здесь?       Шигараки, не задумываясь, положил руку на шею Даби. Он был здесь не ради любви, даже не ради ее иллюзии. Только ради ненависти и саморазрушения. О том, что где-то в этом мире, подлежащем уничтожению, все еще существует любовь, он думать перестал давным-давно. Для Шигараки не осталось ничего, кроме ненависти, и для Даби ведь тоже.       Даби усмехнулся опять, и Шигараки был готов поклясться, что если тот сделает так еще хоть раз, он точно прикоснется к нему всеми пятью пальцами. Даби глубоко затянулся, снова выдохнул дым в лицо Шигараки, и за это последний тоже мог бы его убить. Даби потянулся к лицу Шигараки и откинул челку с его лба, почти коснувшись его щеки кончиком сигареты. Он тлел синим и казался обжигающе горячим, и за это Шигараки был готов отпустить Даби парочку грехов. По спине побежали мурашки.       — Если что, я тебя не люблю, — сказал Даби, продолжая улыбаться с издевкой.       — Тогда почему ты здесь? — передразнил Шигараки.       Он не вкладывал в это никакого смысла, потому что он ни в чем, кроме разрушений, смысла-то и не видел. Но если смысл есть хоть в чем-то, не значит ли это, что он может присутствовать во всем? Даже в тех вещах, которые Шигараки совершенно не понимает.       Даби потушил недокуренную сигарету прямо о край тумбочки, покрытой круглыми черными отметинами, оставшимися от того, что так он делал постоянно. Даби бросил окурок на пол и крепко взял Шигараки за подбородок, потянул его к себе. Пальцы Даби воняли никотином, сигаретный дым все еще клубился под потолком, и Шигараки почему-то начало казаться, что он в нем тонет. Или же он тонул во мраке чужих глаз.       Та ночь запомнилась Шигараки надолго. Не столько потому, что он остался в чужой постели и точно не потому, что Даби болтал какую-то ерунду, а потому что тогда они впервые поцеловались.       Да, правда впервые. Они спали друг с другом, занимались сексом, трахались, ебались, да как угодно, но ни разу не целовались. Хотя может и целовались, когда были пьяны настолько, что не различали ничего вокруг себя, но Шигараки этого не помнил, а значит такого и вовсе не было. Он этому значения не придавал и, тем более, целоваться с Даби он не хотел. Это было бы уже слишком что ли. Но Даби вдруг взял и поцеловал его.       Сперва Шигараки не понял, что происходит. Потом понял, но отталкивать Даби не стал. Тот по-хозяйски впился в его губы, сразу проталкивая язык глубже, целовал грубо, по-животному, так же, как и трахался. Это совсем не удивляло, но потом что-то произошло. Он успокоился, расслабился, и его движения стали мягче.       Шигараки не знал, на что это похоже. Он не припоминал, чтобы его кто-то целовал до этого. И не целовал очевидно, потому что ни у одного адекватного человека не возникнет желания дотрагиваться своими губами до его губ, сухих и искусанных в кровь. Но Даби адекватным человеком явно не был.       Скорее всего, это была лишь часть их игры на выживание, но ощущения были какие-то странные, слишком человеческие и… нормальные? Или, наоборот, ненормальные, Шигараки так и не определился, но все равно зачем-то ответил, забывая о том, что шея Даби находится в его руке, а значит и жизнь тоже. Он не думал об этом, как не думал и о чем-либо другом. На несколько мгновений все перестало существовать, кроме чужих губ и стука сердца, отдающегося в ушах. Шигараки будто бы добился желаемого, уничтожив все вокруг себя. Почти все, оставив то единственное, что ему вдруг перехотелось уничтожать. Признаться честно, Шигараки понравилось это чувство.       А потом Даби отстранился.       — Умри, — прошептал Шигараки.       Ладонь Даби окутал огонь. Он держал ее достаточно близко к Шигараки, чтобы согревать, но недостаточно близко, чтобы сжечь дотла. В его взгляде читался вызов.       — Ну так убей меня, — усмехнулся Даби. — Или я убью тебя.       Рука Шигараки все еще лежала на шее Даби, и он мог бы. Мог бы коснуться его всеми пятью пальцами, но, на самом деле, уже тогда Шигараки понимал, что не сделает этого никогда. Шигараки не убьет Даби, как и Даби не убьет его, ведь тот, вопреки своим словам, погасил огонь.       В следующую секунду Шигараки убрал руки и поцеловал его вновь, теперь касаясь одними только губами. И это казалось чем-то настолько же прекрасным, как смерть. Может даже лучше.