Чаепитие с луной

***

— Вы разве не знаете? Леви невольно прислушивается к чужому разговору. — Говорят, что души разведчиков никогда не знают покоя! — доносится до него преувеличенно зловещий шёпот Жана. Леви вскидывает брови и поудобней прислоняется спиной к дереву. Пар травяного отвара из металлической походной чашки обжигает ладонь, и он лениво перехватывает посудину другой рукой. — И что будет, если душа не упокоится? — отвечает полный сомнения голос Армина. — А ты не знаешь? — с напускным удивлением ахает Жан. — Если разведчики погибают на задании, то их души скитаются, никогда не находя покоя, и каждое полнолуние приходят к ещё живым товарищам! Армин издаёт тихий жалобный писк, кто-то ещё из сидящих вокруг костра испуганно выдыхает, Леви закатывает глаза к нависающим над его головой сосновым веткам. Раз у малявок оставалось столько сил на глупости, можно было разбить лагерь на пару часиков позже. Зря он повёлся на коллективное нытьё и пожалел сопляков, завтра они будут гнать до тех пор, пока в конце все не попадают с лошадей, словно перезрелые груши с веток. — Они винят своих выживших товарищей в том, что не смогли их защитить! — продолжает вдохновенно врать Жан. — Если к тебе придёт такая душа, никогда не открывай ей дверей и не впускай в дом, а то… Леви хмурится. Жизнь в разведке и так была тем ещё дерьмом, и почти у каждого был кто-то, о ком думаешь, что вот бы совсем немного, стоило постараться ещё капельку, напрячься сильнее, пусть даже сверх того, на что ты способен, — и тогда ты смог бы спасти чужую жизнь. Не стоило вытаскивать на поверхность такие вещи и бередить старые раны — уныние всегда погано сказывалось на командном духе. — Что? — одинаково испуганно выдыхают тем временем Саша и Конни. — Если откроете, то мертвец утащит в лес и больше вас никто никогда не увидит! — зловеще заканчивает Жан. Сопляки вторят ему испуганными взвизгиваниями. Леви почти физически ощущает, как его терпение лопается внутри, словно перегруженный трос УПМ. Он аккуратно опускает чашку на ближайший камень и шагает из тени дерева, в которой скрывался до этого. Первым он отвешивает смачный пинок Эрену — просто так, потому что по жизни бесит больше всего. Эрен с криком летит вперёд с поваленного дерева, на котором сидит, едва не встретившись лицом с костром. Кирштайну достаётся комплект — подзатыльник и коленом по рёбрам, потому что инициатива наказуема. Спрингер испуганно прикрывает ладонями бритую макушку, что никак не мешает Леви пнуть его по заднице. Арлерт получает смачную затрещину за идиотскую наивность. Он проносится по поляне ураганом, раздавая тычки, пинки и зуботычины. Пока он двигался по кругу, Микаса успела смыться, не желая знакомиться с его воспитательными методами. — Знаете, кто страшнее мертвецов в полнолуние? Я, прямо сейчас! А ну спать, болваны! — рычит Леви, для профилактики всем замешкавшимся выдав по дополнительной затрещине. Его отряд с воплями рассыпается по палаткам, побросав у костра чашки с недопитым чаем. Он провожает их тяжёлым взглядом, аккуратно собирает разбросанную посуду в кучу, возвращается за чаем и усаживается прямо на землю, привалившись спиной к дереву и вытянув ноги к костру. Огонь весело потрескивает, ничуть не потревоженный мелкими человеческими проблемами, тянется лизнуть подошвы его сапог. И чего вызверился на сопляков? Такие байки у костра рассказывали всегда, сколько он служил в Разведке. Ладно, нет, он не будет себе врать. Леви сползает ниже, устраивает затылок на бревне и рассеянно скользит взглядом по ночному небу. Среди россыпи ярких, словно нарисованных радостным ребёнком звёзд ему улыбается странно перевёрнутая половинка луны. У него, как у любого разведчика, тоже был такой человек. Где его чёртово полнолунное приведение?

***

Надо было всё-таки сломать ему ноги. Хотя бы одну! Нет, лучше обе — с фантастическим упрямством этого осла никто бы не удивился, обнаружив его в экспедиции на костылях. Поиграл в добренького? Получи результат. Любой приказ, даже отданный напрямую, можно было обойти. Они с Эрвином оба это знали. Эрвин редко приказывал ему — в этом не было смысла, он и так был готов выполнять любые команды, разве что тапочки в зубах к постели не носил. Когда Леви выбирал Армина, последний, о ком он думал, — это сам Армин. Ты хотел позволить ему умереть человеком, хотел, чтобы он не тащил на себе груз ответственности за весь погибший отряд? Кто теперь потащит этот выбор? Командор должен был жить, потому что он — лучший. Леви раздражённо выпрямляется в кресле и таращится в темноте на стопку книг, аккуратно сложенную на краю его стола. Сон к нему не шёл почти каждую ночь, и раньше он тратил это время на выполнение прорвы бумажной работы. После смерти командора работы стало в два раза больше, потому что от очкастой в этом не было никакого толку, но теперь он не может сосредоточиться. Запертый между невозможностью спать и неспособностью работать, он мечется, слоняется по замку, словно сам стал привидением, по пять раз за ночь пытаясь уснуть и по десять — заваривая чай. Проклятье, он даже мысленно не мог заставить себя произнести это имя. Леви ожесточённо растирает лицо ладонями, поднимается из кресла и зажигает свет. Кажется, самое время для одиннадцатой кружки чая. Даже чай попить не с кем. Ханджи, кажется, вообще не понимает концепцию чаепития — под недовольным взглядом Леви она скачет по лаборатории, перетаскивает кружку с собой с места на место, прижимает ей уголки карт, чтобы те не сворачивались в трубочку… Когда она задевает кружку углом лабораторного журнала и божественный напиток плещется прямо на страницы, а потом Ханджи небрежно смахивает лужу чая ладонью прямо на пол, у Леви начинает дёргаться глаз. Он забирает свою чашку и молча сваливает из лаборатории. Ещё несколько дней отчаяния, и он даже спускается в общую гостиную, но при его появлении смолкают обсуждения отрядных сплетен, кто-то с впечатляющей скоростью сваливает с чьих-то коленей, моментально перестают материться, прячут за спину руки с самокрутками. Леви обводит их кислым взглядом и уходит к себе, решив не портить людям вечер. Теперь он пьёт чай в одиночестве. Леви заглядывает в банку и разочарованно поджимает губы — осталась едва ли половина. Обычного чёрного чая на кухне хоть завались — контрабандисты из полиции до сих пор исправно поставляли раз в месяц, хотя уже не было в живых того, кто их к этому принудил. Но этот — особенный. Ароматный, терпко пахнущий специями и с настоящими кусочками сушёных апельсинов, — сувенир для него из поездки в столицу. У дальней стенки шкафа у него припрятана ещё одна баночка — земляничного, совсем последняя, и вот её он был твёрдо настроен беречь до конца своих дней. Вероятно, он нашёл бы ещё в командорском кабинете, если бы осмелился начать разбирать его вещи. Белобрысому ублюдку хватило наглости оставить завещание, в котором всё, что ему принадлежало, теперь становилось собственностью Леви Аккермана. В первый и последний раз, когда Леви рискнул открыть дверь командорского кабинета, он обнаружил себя на полу, захлёбываясь слезами и зажимая рот ладонями, чтобы истерику сильнейшего воина человечества не услышал весь замок. Он ничего не хотел больше, чем без стука зайти в этот кабинет, усесться на стол, получив за это неодобрительный взгляд, и рассказать, как прошёл его день, а потому выслушать то же самое в ответ, но это больше никогда не будет возможным. Руки трясутся. Леви аккуратно закрывает жестяную крышечку и решает спуститься на кухню. Кто-то, кажется, утром притащил три мешка яблок. Если покрошить в обычный чай пару долек, выйдет просто замечательно. Он впервые думает, что пил бы, если мог. Что угодно — бренди, водку, самогон. Как жаль, что алкоголь его не берёт. Что ж, остаётся только чай. Он спускается на кухню, распахивает окно, чтобы шёл свежий воздух, неспешно снимает с яблока шкурку по кругу — одной тонкой полосой. Кожицу, впрочем, он тут же съедает, пока не почернела, не пропадать же добру? Жизнь в Подземке, а потом служба полуголодном разведкорпусе приучили его ценить любые продукты без плесени. Не то чтобы он не любил вкусно поесть. Кто ж не любил? Вот только человек, с которым были действительно вкусные ужины, вдвойне приятные по возвращении из успешных экспедиций, теперь был мёртв. Леви вздрагивает, едва успев перехватить чайник до того, как горячая вода хлынет через край наполненного заварника. Он морщится и убирает тяжёлый медный чайник, накрывает заварник крышкой и терпеливо ждёт положенные шесть минут, прежде чем залить ароматной жидкостью аккуратно нарезанные яблочные дольки на дне чашки. По кухне плывёт аромат хорошего крепкого чая и ошпаренных кисловатых яблок. Если ни о чём не думать, то почти хорошо. Он усаживается на широкий подоконник у открытого окна, опускает рядом с собой чашку и неспешно доедает яблоко, отрезая от него небольшие кусочки. Чёрные тени ветвей ползут по стенам и потолку, перебравшись через его вытянутые ноги. Он не зажигает свечей — луна полная. Скользить расфокусированным взглядом по знакомым созвездиям надоедает довольно быстро, он прикрывает глаза. — Здравствуй, Леви. Он давится то ли куском яблока, то ли собственным подскочившим к глотке сердцем. Эрвин Смит сидит под окном кухни на аккуратно подстриженном газоне, реальный, как никогда, и мягко ему улыбается. Этого не может быть. Он собственными глазами видел развороченный камнем бок, в котором можно разглядеть половину внутренностей. Ханджи проверяла реакцию зрачков, она подтвердила его смерть, Леви доверял ей как себе, и она никогда не ошибалась в таких вещах. Но Эрвин Смит был здесь, сидел на траве под окнами, Леви ясно видел, как трава приминается под ним, ветер треплет капюшон зелёного форменного плаща, как белые брюки кое-где намокли от капель ночной росы. Он спит или сошёл с ума. Нож скользит в рукав рубашки тихо, быстро и незаметно, больно упирается острым кончиком в кожу перед сгибом локтя. Ладно, кажется, не спит. Леви щурится в темноту, пытаясь разобрать, есть ли у Эрвина из его видения вторая рука, ведь если есть, то тогда точно сошёл с ума. Но Эрвин сидит к нему боком, плащ спадает до земли, и под ним ровным счётом ничего не разобрать. — Почему ты не заходишь в дом? — спрашивает Леви, потому что дальше молча пялиться уже просто глупо. — Ты приглашаешь? — эхом отзывается Эрвин. — Нет, — немедленно отказывается Леви. Глупые байки, подслушанные у костра пару недель назад, за которые весь его отряд отхватил тумаков, тут же всплывают в голове, словно раздутые утопленники; теснятся и толкаются, вымещая из головы все адекватные мысли. — Ты не заходишь в дом потому, что ты мёртв, — хрипло говорит Леви, быстро облизывая губы и стараясь звучать как можно более убеждённо. Если допустить, что все услышанные у костра глупости были правдой, то нож можно было смело выкинуть. Зачем он его вообще взял? Он никогда не сможет поднять руку на существо с лицом Эрвина Смита. На кого угодно, кроме него. Он не сможет защищаться. — Какая версия кажется тебе ближе к реальности? Тошнотворный металлический запах крови, такой же мерзкий — от палёного тела рядом, шприц в его руках, зрачки, земля… Он больше ни в чём не уверен. — Тогда расскажи, как ты выжил, — предлагает Леви. Леви не испуган, он прагматик до мозга костей. Ему просто нужно зацепиться за что-то, понять, где реальность, а где подсознание обманывает его. — Ты правда считаешь, что это — самая интересная часть? Эрвин запрокидывает голову к абсолютно круглой луне, и на мгновение Леви чудится, словно его лицо — всего лишь отражение далёкого света. Что-то не так, он ничего не добьётся, потому что задаёт неправильные вопросы. — Я неверно выбрал? — Нет, ты сделал лучший выбор. Спасибо тебе за него. Эрвин неожиданно оживляется, оборачивается к нему сильнее, смотрит заинтересованно и больше не выглядит как отражение луны. Он и сам расслабляется немного, возится на подоконнике, устраиваясь удобней. Титан на его плечах, которого он тащил всё это время, исчезает. — Хочешь чаю? — предлагает Леви, ощущая себя слегка глупо. — Сделай мне с яблоками, пожалуйста, как у тебя, — немедленно соглашается Эрвин. Может быть, мёртвым тоже не с кем пить чай. Он не спрашивает, откуда Эрвину знать, что у него чай с яблоками, ловко слетает с подоконника, делает так же, как себе. Пока режет яблоко, краем глаза следит, чтобы его наваждение не исчезло. Может, это вовсе не Эрвин? Можно ли подделать чужую внешность так правдоподобно? Он свешивается из окна, подавая чашку и ощущая себя ещё более глупо, чем до этого. — Почему не пьёшь апельсиновый? Не понравился? — разбивает все его сомнения Эрвин, забирая чай из рук с преувеличенной аккуратностью, ни разу не коснувшись его пальцев. Леви едва сдерживает порыв схватить широкое запястье, дёрнуть на себя и втащить в замок прямо через окно. — Берегу, — коротко и честно отвечает Леви. Улыбка Эрвина наполнена печальным пониманием и немножечко — виной. Какого чёрта он делает? Это же Эрвин, это не может быть никто другой, кроме него. Чего он ждёт, чего боится? Это лучшее, что происходило с ним за последние два месяца! Надо позвать его с собой, впустить в дом, может быть, даже обнять. Он никогда никого не обнимал. Эрвин прикрывает свои глаза цвета незабудковых полей, и Леви может сделать судорожный вдох. Эрвин мёртв. Пока он старательно дышит, переживая наваждение, Эрвин усаживается обратно на траву, опирается на землю позади себя, откидывается назад и становится очевидно, что руки у него две, потому что во второй он держит чашку. Взять себя в руки почти невозможно, но Леви снова выпрямляется на подоконнике, обхватывает свою чашку обеими ладонями, забыв, что никогда так не держит и хрупкий сосуд может лопнуть. Он сам сейчас — хрупкий сосуд, кто бы обхватил его ладонями. — Ты пришёл позвать меня с собой? — спрашивает Леви, заставляя голос звучать ровнее. — Я пришёл попрощаться, — мягко возражает Эрвин. — Теоретически я мог бы позвать тебя и получить за это возможность существовать так до следующего полнолуния, а потом позвать кого-то ещё… Беда в том, что, если я позову, ты действительно пойдёшь. Эрвин замолкает, осознав, что сболтнул что-то лишнее. Его расслабленное выражение лица дрогнуло всего на мгновение, словно кто-то коснулся кончиком пальца поверхности чая в чашке, но Леви внезапно понимает больше, чем вообще когда-либо был способен уловить из его мыслей. — Только не говори Ханджи, она обидится, — переводит тему Эрвин. — Она решит, что я окончательно спятил, — бурчит Леви в ответ. — И это тоже, — мягко смеётся Эрвин. Чай обжигает, яркий яблочный привкус оседает на кончике языка, в его чашке отражается луна. Почему-то кажется, что волшебство закончится, когда его чашка опустеет, и он тянет момент как может. Едва заметная полоса рассвета растекается по краю неба, словно акварель по мокрой бумаге. — На самом деле у меня осталось всего несколько минут, — говорит Эрвин, подтверждая его опасения. — Знаешь, тогда я не всё тебе рассказал. Леви поднимает глаза и снова попадает в ловушку голубого взгляда, но теперь это не пугает. Это не колдовство, не Луна, это просто Эрвин, он всегда попадался. — У меня была ещё одна мечта. Даже более эгоистичная, чем первая. Леви кивает, чтобы Эрвин продолжал говорить. Его ладони медленно выцветают, становясь прозрачней вместе с зажатой в них чашкой. Глаза по-прежнему яркие. — Одна из них была невозможна без другой, и ни одна из них не осуществилась, к сожалению, — продолжает Эрвин, не отводя взгляд. — Я хотел бы увидеть мир с тобой. Отправиться в путешествие, посмотреть море, познакомиться с другими людьми, если они существуют, попробовать еду, которой нет на нашем острове. Или, может, наоборот, завести небольшой дом и открыть чайную лавочку, как ты всегда хотел. Это в конечном итоге не имеет значения, потому что я бы занялся чем угодно, если оно включало в себя близость с тобой. Жалею только об одном: я не успел рассказать, что очень давно люблю тебя. Всё внезапно становится очень реально. Время словно снова начинает идти. Луна всё бледнее, а рассвет такой яркий, что режет глаза. Леви решительно ставит пустую чашку на подоконник, медленно поворачивается спиной к окну, опускает ноги на пол и срывается. Быстрее, он так боится не успеть! Нельзя, никак нельзя опоздать второй раз к одному и тому же человеку. Он распахивает кухонную дверь во внутренний двор с такой силой, что она с грохотом ударяется ручкой о стену. — Нет, нет, Леви, подожди, ты не должен идти за мной! — просит Эрвин, протягивая правую руку, пытаясь то ли схватить его, то ли остановить. Леви тормозит на мгновение, замерев на пороге. — Ты какой-то неправильный призрак, знаешь? Пока Эрвин растерянно моргает, он щурится, делает ещё рывок вперёд и сжимает протянутую ладонь своей. Рука Эрвина гораздо крупнее его собственной и немного прозрачная, но она тёплая, шершавая и совершенно настоящая. Решение на поверхности, оно легче воздуха, легче, чем полёт на УПМ. Леви сжимает широкую ладонь Эрвина и решительно шагает с крыльца во влажный предрассветный сумрак. В конце концов он всегда выбирает его, не так ли? Без сожалений.