Спастись нельзя умереть

Я вязко сплюнул наполненную кровью слюну и сипло откашлялся. Мне кажется, ещё один удар в мою челюсть — я перестану её чувствовать. Связанные за спиной стула руки я перестал чувствовать ещё полчаса назад — эти ебучие вояки намертво стягивают свои веревки пленникам. Яркий металлический привкус во рту отрезвляет, а тело до предела ломит в каждом, сука, его сантиметре. Каждый тяжёлый вздох отдаёт тянущей болью под рёбрами — бо́льшая их часть, наверное, уже поломана. Я понимаю сейчас, что, возможно, это последнее, что мне придется видеть в своей жизни — тускло мигающая лампа в опустелой комнатке с обсыпанной штукатуркой. Какая, блядь, ирония! Тот, что покрупнее, выругался на своём, кажется, упоминая Аллаха, и отошёл в край комнаты, достав из кармана портсигар и торопливыми жестами прикурив спичкой папиросу. Второй же террорист так и стоял неподалёку, держа в руке массивную биту, которой ещё минут пять назад отбивал мне, куда только попадёт. Они о чём-то переговаривались, я мог расслышать только едва знакомые слова, но сути уловить бы все равно не смог. Я не знал чеченского. Докурив, тот кивнул второму и скрылся за дверью, а этот ублюдок, схватив меня за волосы, грубо потянул в сторону, с силой плюхнув меня на пол вместе со стулом. Я поморщился. Уж что-что, а свою аккуратно выстриженную прическу, которую регулярно укладывал даже во время учебных боёв в казарме, я бы попросил не трогать. Опять же, если б знал чеченский. Когда и второй мудила скрылся за тяжёлой дверью, я позволил себе выдохнуть. Меня не убили на первом же допросе — насколько знаю, это настоящая редкость для исламистских террористических акций. Я горько усмехнулся. Слышал же, даже видел не раз уродливые ошмётки тел, пока проезжали на машинах по полевым дорогам. Всё то, что оставалось от российских военнопленных, попавших на их базы. И муть эту, которую они в сети выкладывают, крича славу своему всевышнему ублюдку и перерезая глотки нашим парням. Моя казнь — дело времени, да и то, если я не откинусь раньше от внутреннего кровотечения или ещё чего приятного после пары дней пыток. Я прикрыл глаза в надежде абстрагироваться от этой пропитанной болью комнаты. Мыслями, да и в целом, сейчас хотелось быть совершенно в другом месте. Да и моя вылазка в их боевую позицию должна была закончиться слегка по-другому. Ещё пару недель назад мне было ясно и доходчиво приказано сидеть смирно на базе и не лезть на рожон, после того, как я самолично попал в перестрелку с группировкой исламистов, где было слишком много гражданских. За свою выходку я отделался рапортом и подзатыльником от офицера — он и сам понимал, какую ключевую роль могла сыграть та диверсия. Всё-таки даже без объяснений сверху было понятно, что всё это — не обычная военная коммандировка на Северный Кавказ. Помню, как тогда растерялся, узнав, что попаду в самую что ни на есть горячую точку в Чечне. Но военной пропаганде стоит отдать должное, большинство из нас согласились на подписание контракта после срочной службы без применения насильственных или обманных мер. Была, наверно, и ещё одна причина, почему я втихую свалил на задание, даже не обговорив детали с руководством. Эйзман Арсений — мой сослуживец ещё со времён, как я проходил срочку в Курской области. Молодой и амбициозный, он быстро дослужился до прапорщика, и сейчас занимал звание уже лейтенанта нашего взвода. Я никогда не испытывал ни к кому такого неподдельного интереса и восхищения. Казалось бы, мы ровесники, но если смотреть на Арсения — он словно на пару поколений мудрее меня. Ну, как минимум, потому что он не совершает на импульсе необдуманных действий. Сеня был мужиком не промах, я его за это уважал. И стоял у меня на него, конечно, безоговорочно, что уж там. Я никогда не был геем. Ни до армии, ни во время. И только его эти ебучие лазурные глаза, гордая осанка и командный твердый голос выбили из меня остатки без того скудного разума. Было сложно. Было безумно сложно дышать жаром, когда мы одни в помещении, выполнять его приказы, со зверским желанием задержаться с ним подольше, обратить все его внимание на себя, заставить отчитывать или хвалить, и продолжать вилять перед ним хвостом, как верная псина, попутно пуская слюни. Свою порочную влюбленность я терпел и последующие два года с подписания контракта. Так я и допизделся разок. Пришел одним вечером с отчётом, а он дрыхнет прямо за своим столом без задних ног. Ну, что тут поделать, я подошёл, словно меня магнитом притянуло, провёл по его светлым волоскам на затылке и ткнулся губами куда-то возле уха, вдыхая его чертовки манящий запах. Проснувшись, Сеня, конечно, не надавал мне пиздюлей, но спокойно поговорил со мной, объяснил, что, мол, все это из-за недостатка баб, никакой я не гей, просто «истосковался». А я про себя думал, ага, блядь, только никакую бабу мне совсем не хочется, а хочется тебя, горделивого такого и чертовски привлекательного самца. В общем, я с ума потихоньку так и сходил. И дальше переглядок, конечно же, не заходило. Мне даже нравилось наблюдать, как он иногда ступорился, когда я мог выдать что-то колкое или повести себя вызывающе. Да, нарывался на внимание, Арсений это тоже понимал. Понимал, что я чувствовал, но так и не заехал мне отрезвляющим кулаком по лицу. Ну и я нагло этим пользовался. А когда раненным меня притащили в госпиталь после той перестрелки, он самолично ко мне в палату явился и сидел, нотации читал, что нельзя так рисковать собой и специальной операцией, мы на опасной территории и всё такое. А я как-то по-глупому улыбался, и, пока он тараторил, осторожно обхватил своей ладонью его. Горячую, и немного подрагивающую. Сенька замолк, как-то пристыженно смотря на меня, а я поднёс его ладонь к лицу, ластясь об нее, будто мама пришла пожелать мне доброй ночи и рассказать перед сном сказку. Глупо это выглядело, наверно, со стороны, но я об этом и не думал. Ладонь тогда Арсений так и не убрал. А когда меня выписали, первым делом я направился в его кабинет. Он, как будто, только меня и ждал. Закрыл дверь кабинета и предложил мне присесть, а я прям так сразу, сходу на него накинулся в порыве прижаться к нему губами. Но Арсений, как я уже говорил, мужик не промах. Притормозил меня, взглянул крайне серьёзно и повторил свою просьбу, указав на стул. — Сержант Литвинов, я думаю понимаешь, что нам необходимо с тобой обсудить, — в своей манере отозвался лейтенант Эйзман. — Сень, можно же просто Женя, — как-то обидчиво произнёс я. Ну не люблю я, когда он меня по фамилии и званию кличет, хотя его бархатным голосом это все равно заводит. — Не «Сень», а товарищ лейтенант, — ну понятно по его внезапной педантичности, что все серьезно тут у нас. — Товарищ лейтенант, будьте другом, поведайте же, о чём нам поговорить, — с ноткой издёвки продолжил я. Сенька вздохнул. — Во-первых, Литвинов, давай с тобой определимся. Мы в армии, в самом центре боевой операции в Чеченской республике. И разводить тут голубятню — непозволительно, — он сам же поморщился от своих слов, — будем когда дома, там и поговорим. Но я надеюсь, сержант, эта дурь пройдёт. Я на это молчал, с перерывами глядя в оконный пейзаж. — Во-вторых, сержант, если ещё раз этот беспредел повторится — я отгораживать тебя не буду. Там уже военная прокуратура и все вышестоящие разберутся за такое своеволие. Это понятно? — Так точно, товарищ лейтенант, — я как-то слишком грустно ответил, что сложилось впечатление обиженной девчонки, — это всё? Я свободен? — я встал со стула и направился к выходу. И только у самой двери послышалось уже мягче, более хрипло: — Жень, в последний раз ты так рискуешь. Обещаешь мне? Чуть помедлив, я также тихо произнес: — А ты правда ко мне совсем ничего не чувствуешь? И оба вопроса остались без ответа. Сейчас, пока я лежу в этой обдуваемой сквозняком комнатушке, мне, почему-то, стыдно. Больше от мыслей, что же подумает Арсений, когда найдут мой изувеченный труп. Ну, если найдут. И дай бог опознают. Следующий весь день ко мне в комнату заходили солдаты разного офицерского состава, насколько я мог понять. Кто-то, видимо, просто поиздеваться, кто-то с определенными вопросами, ответы на которые я уже не мог дать чисто физически — язык у меня совсем опух и едва ли слушался. Да и шевелить им я и не планировал. Под вечер второго дня в мою коморку зашёл какой-то старикан. Я не ебу, может он был и моложе, чем выглядел, всему виной их ебучие бороды длиной до воротника, да сбитые на лоб шапки. Шайтан этот, как и другие до него, на ломанном русском спросил мое имя, номер бригады, один ли я действовал в районбазе, где располагается наш укрепрайон и сколько в дивизии танкового оружия. Я только мычал в ответ, делая вид, что совсем говорить не могу. Под конец он снисходительно похлопал меня по плечу и со своим блядским акцентом сказал: — Завтра тебя расстреляют. Иншаллах! — и вышел, оставив меня проводить свою последнюю ночь в сраном отчаянии. Может быть я, если знал, чем все закончится, хоть весточку домой бы послал. А то письмо от Минобороны России о моей «героической» кончине при исполнении воинской службы матери бы гораздо меньше зашло. Может, я и Сеньку всё-таки поцеловал бы тогда, в нашу с ним ту встречу в кабинете. Он бы, может, и оттолкнул, но я бы хоть узнал, какой на вкус его поцелуй. Ведь Сеня, как ни странно, ни разу не вставил мне в челюсть за такие своенравия. Любой другой бы уже давно явно мне показал неприязнь к такому вниманию. Я только сейчас понял, что даже ни разу ему в любви не признался. Хотя с нашими безмолвными переглядками оно было и не нужно: Сеня всегда будто читал меня насквозь и усмирял одним своим видом. Поэтому я с самого начала был готов беспрекословно ему подчиняться. Но всё же в этот раз... Пить хочется страшно, я и глотка воды не видел с моего сюда попадания. Во рту пиздец сухо, а в ушах как-то знакомо зашумело, словно где-то вдали громыхают крупнокалиберные самоходки, свистят во всю винтовки, а голоса то и дело обрываются с разных сторон. Война преследует меня уже даже в полуобморочном состоянии, словно вцепилась в мое существование, как и я в её. Мне уже даже кажется, будто земля дрожит от шума. Или не кажется? Ебать чью-то бабушку, но скорее я уже на том свете галюны ловлю. Всё так реально, и одновременно кажется сонным бредом. Либо же в распахнутой с ноги двери я отчётливо вижу знакомую фигуру. Лейтенант Эйзман, запыхавшись, бегло оглядывает скудную мою темницу, а после, уловив меня лежащем на полу в ошмётках собственной крови, подрывается в мою сторону. По ушам все ещё слабо бьёт шум пульса. Это же значит, что я пока ещё жив. На его вечно сосредоточенном лице сейчас гамма неописуемых эмоций, которые мне сложно различить здоровым глазом, пока второй слёзно кровоточит под заплывшим веком. Арсений что-то надрывно шепчет, что я изо всех сил пытаюсь уловить. — Блядь! Женька! Литвинов, чёрт бы тебя выебал! Живой! — если закрыть глаза, можно подумать, что он плачет, хотя кому об этом сказать — не поверит. Он серьёзно здесь? Всё больше походит на сон. До того момента, пока я не почувствовал сильные прикосновения, словно пробуждающие из мучительного забвения. Сеня начал спешно развязывать верёвки с моих рук за спинкой стула и, освободив их, начал с нажимом растирать каждую, проходясь от предплечья до онемевших кистей. Кровь стала горячо подступать в затёкшие конечности, рассылая приятную волну до самых кончиков пальцев. Я облегчённо простонал, а Арсений… он… поднёс мою руку к своим губам и осторожно, еле прикасаясь, начал целовать мои ладони и запястья, но я каждое прикосновение его губ ощущал столь отчётливо, что из груди снова вырвался сдавленный сип. — Женя, гадёныш своевольный, — продолжал Сеня в спешке зацеловывать покрасневшую кожу, а у меня в тех местах словно прикладывали бальзам на открытую рану. Так хорошо резко стало, что даже и не ебала меня окружающая обстановка: неразборчивые крики и шум выстрелов, — мы из-за тебя же, из-за дурака такого, целое подразделение на эту точку выслали. Мудак ты, Женя! До конца в слова я пока не верил, отдаваясь этому наплыву. Его горький шепот осел у меня где-то в горле. Сердце забилось быстрее, не давая мне откинуться раньше времени. — Сень, — безбожно хрипел я, — я так рад, что ты… — Заткнись, — выпалил он, и в следующий момент его губы уже были на моем лице. Горячо и так крепко, по-мужски, покрывал поцелуями щёки, лоб, возле уха, ладонью держа обессилевшего меня сзади шеи. А я балдел. От запаха его, от напористости и инициативы. Такой желанный Сенька! Мое движение навстречу — и вот он… Его поцелуй, о котором я грезил, когда был готов уже отправиться к прадедам на тот свет. Несмотря на мягкость его губ, поцелуй был каким-то жёстким, требовательным и очень нетерпеливым. Я застонал. Не то от кайфа, не то от боли в разбитых губах, но остановиться я даже не подумал. Арсений принялся зализывать мои кровоточащие губы, языком проходясь то по верхней, то по нижней, при этом обдавая меня своим горячим дыханием. Ослабевшими руками я ухватился за его плечи, его крепкие руки гладили меня везде, куда он только дотягивался, а язык снова толкался в глубину моего рта. Несмотря на то, что на теле не оставалось почти живого места, от его ласк я чувствовал, будто вся боль испаряется, уступая место только этим острым ощущениям и дикому желанию. У меня в груди всё приятно заполыхало, опускаясь блаженной жгучестью всё ниже к животу, и я очень надеялся, что это всё не бредни умирающего… — Блядина! Дурак вшивый, — продолжал истерично ругаться на меня Сеня в перерывах между поцелуями, не прекращая ласкать своими прикосновениями. Я теперь точно был не против, хотел провести остаток своей жизни в этих ощущениях. Но несколько минут спустя Арсений все же оторвался от меня. Я рассмотрел, как чуть припухли его губы от долгого поцелуя, как раскраснелись щёки, как бьётся жилка на шее, и как застыли в глазах невышедшие слёзы, — если бы ты тут посмел откинуться — достал бы с того света и выебал. Я приглушённо рассмеялся. — Сеня, у тебя есть вода? — я чувствовал, как давняя жажда снова накатывает, оседая в пересохшем горле. — О, чёрт. Ну конечно… конечно, — лейтенант судорожно отстегнул с пояса флягу, щёлкнул крышкой и, придержав мою голову, с осторожностью влил животворящую жидкость в мой рот. Я с жадностью не пропускал ни глоточка, и когда Арсений вылил всю бутыль, с осторожностью стёр пальцем влагу с моих губ и снова коротко меня поцеловал. — Нам надо уходить, — прислушиваясь к обстановке сказал Сеня. Я кивнул. Но встать сам бы точно не смог, поэтому Сенька осторожно подхватил меня за подмышки и закинул мою руку на свои плечи. Я сдавленно кряхтел, пока лейтенант в спешке направился со мной к выходу. В коридоре, на удивление, никого не было, хотя я знал, какая там должна быть охрана. Успел заметить ещё тогда, когда меня подбитого волокли по этим плиткам. — И куда мы идём? — я старался не обращать внимания на то, что на одну ногу наступать было адски больно, но я пытался быть мужественным и не скидывать весь свой вес на Сеню. — УАЗик с той стороны базы стоит, на нем тебя госпитализируем, — пытался сохранять спокойствие Сеня, но что-то в его интонации неуловимо меня напрягало. Я понимал, насколько херово для него обернётся вся эта внезапная операция из-за моей импульсивности. И я бы в жизни не подумал, что Арсений пойдет за мной. Пойдет на такие риски. Как только я увидел улицу то понял, что на дворе сейчас ранний вечер. Солнце только начало садиться на горизонте, а воздух был пропитан артиллерийской пылью. Свистели снаряды, и даже пара гранат прилетели совсем рядом, едва ли доставая до нас осколками. Арсений по рации передал, что нашел пленного и больше на базе никого из наших нет, дал команду к оборонительному отступлению. Мы приблизились к его родному внедорожнику, покрытого слезшей краской и дырами от пуль. — Сеня, прости меня, — я подумал, что если сейчас потеряю сознание от боли, надо успеть донести свое раскаяние. Сеня наморщился, уложил меня на задние сидения своей грузопассажирской буханки и взял в свои руки мое бледнючее лицо. — Не прощу, если помрёшь сейчас, — приложился лбом к моему лбу, — дома поговорим. — Дурь из меня, если что, не выбили, товарищ лейтенант, — мне хватило сил усмехнуться и передразнить его. Сеня не ответил, но по лицу его можно было и без слов понять. Он с горечью поцеловал меня совсем отрывисто и выпрямился. — Посиди секунду, к оборонительной позиции надо сгонять, трое там сейчас отбиваются, их бы тоже увезти, — протараторил Сеня и передал по рации. — Не уходи… — мое сердце, почему-то, забилось быстрее, а в животе скрутило больше от волнения. — Женя, мы не можем тут никого оставить, цели захватить их укрепрайон не было. Две позиции уже отступили по направлению к базе. Я сжал его руку своими дрожащими пальцами. Только не сейчас. — Родной, потерпи ещё чуть-чуть. Скоро будем дома, всё у нас будет хорошо и я расскажу всё, что к тебе чувствую, только потерпи, — он нежно разжал мои пальцы, посмотрел в мои глаза особенно тепло и, не дожидаясь возражений, прикрыл заднюю дверь и рывком бросился по открытой территории, а я смотрел ему вслед, не отрываясь. Сердце колотилось пиздец, я хотел крикнуть, как мне страшно. Да, сука, ебать как страшно! Несмотря на то, что я не первый день в боевых зонах, не первый раз я переживаю за товарищей, и только лишь могу читать за них молитвы под шумом тяжёлого оружия. Даже не первый раз Арсений прикрывает мою задницу, рискуя собой. Но всё, что мне сейчас оставалось — это ждать его благополучного возвращения. Судорожно молиться и про себя клясться, что это в последний раз. Лейтенант же мужик не промах, он о солдатах своих всех заботится, ему можно верить. Но как только Арсений миновал полпути, рядом с блядским грохотом прилетела граната, из-за чего тот пошатнулся, но на ногах устоял. В следующее мгновение я затаил дыхание, а сердце, кажется, ухнуло куда-то вниз. Из-за угла полуразрушенного здания выбежало двое чеченцев, один из них что-то выкрикнул, а второй… Я до сих пор не понимаю, как это все произошло. Было ощущение, что я все надумал, что ёбанная контузия теперь сделала из меня шизика. Я надеялся, что сошёл с ума. Всё произошло слишком быстро, чеченец вскинул автомат, Сенька, также молниеносно среагировав, вынул пистолет и выстрелы раздались синхронно. Я лишь увидел, как дрогнуло несколько раз его тело, а сквозь китель, прорываясь, вылетели шальные пули. В мозгу не стыковалось, я не успел понять. Пока он без сил не упал на землю, я не почувствовал, что могу вздохнуть. Один из чеченцев также лежал неподвижно на земле, а второй ссыкливой крысой дал по съебам в сторону лесополосы. Я уже не слышал ни приглушенного шума, ни бомбежек, так что, возможно, всё действительно стихло. Либо только в моей голове. Я выскочил из машины, с судорожной болью не удержавшись на ногах и рухнув на землю. На первом месте была не физическая боль. Я даже не знаю, откуда во мне проснулись такие силы, будто въебал сверх дозы кофеина. Я дополз, с трудом доковылял к лежащему на земле Сене, тот никак не отреагировал… Я заглянул ему в глаза, они были открыты. — Сеня, — голос с трудом слушался, в глазах намокло, подкатывало изнутри что-то противно-тревожное, а зубы скрежетали, — Сенька, родной. Вставай. Ну же… Сеня не реагировал. Даже не смотрел на меня, только уставился в полыхающее закатом небо, а в его родных лазурных зрачках залегла странная тень, изо рта вытекла кроваво-красная струйка. Я не сразу, но заметил, как из его груди и живота расползаются темными разводами отвратительные пятна, а одежда в тех местах разодрана в дыры. Я не закричал. Нет. Скорее беззвучно заскулил, пытаясь вытолкнуть из горла засевший ком. Волной накатило какое-то ебучее осознание, словно мне разбили запотевшие очки. Сенька не шевелился. Да блядь! Он не дышал! Я рвал глотку от желания закричать, но даже это у меня не получалось. Я так отчаянно ещё никогда не хотел вжаться в землю, провалиться под нее с головой. Подальше от этого ужаса. — Сеня, блядь! Только не это! Ты же сам меня обещал… выебать… на том свете. Думаешь, я не смогу?! — в мертвой хватке я цеплялся за ткань одежды, тряс в отчаянии за плечи. Может я думал, что разбужу его. Но сука. Просыпаются ли мёртвые? Это я виноват. Я убил его! Я хотел быть с ним, я понимал, почему он не давал мне ни малейшего повода. Но всё равно хотел, как никого другого. Я бы отдал за него жизнь, сам же в этом клялся, а в итоге… Своими же руками погубил его. Сеня лежал всё также неподвижно, устремив взгляд на небо. А я тогда словно умер вместе с ним. В один миг. Дальше я слабо помню, сколько времени прошло, но меня жутко знобило, выворачивало наизнанку беззвучным рыданием. Что-то шумело по рации, отрывистые голоса в динамике, но я не слушал. Я помню, как кто-то твердо прикоснулся, что-то прокричал. Помню, что чьи-то руки крепко подхватили со всех сторон. Помню смертельно красный закат с черной дымкой, трясучка в машине и запах гари. А потом не помню ничего. Только после мне рассказали, что без сознания я валялся с неделю, контузился в горячке в госпитале и, если быть честными, меня уже чуть не похоронили. Два ребра мне действительно пришлось чуть ли не по кускам собирать, одно колено раздробленно, второе вылетело из сустава. Глаз у меня поначалу тоже не видел, но сказали — жить будет. И так по мелочи. Ещё бы немного, и смерть была бы от болевого шока или обезвоживания. Но я выжил. Хотя не имел на это никакого права. Мне сообщили о гибели лейтенанта почти сразу. Помимо всего, на той вылазке наши потеряли ещё двух рядовых, трое получили тяжёлые ранения. Я никак не отреагировал, хотя желание разрыдаться никуда не ушло. Мужик, блядь. В моих воспоминаниях его глаза отражали адские небеса. А во снах — горячий и живой Сеня, целующий меня везде и крепко прижимающий к себе. Приходил ко мне каждую ночь, но так и не произнёс заветные слова. И вот оно пробуждение. На похоронах я не присутствовал. Я сбежал от этого зрелища, как позорная собака. Не смог даже почтить, как полагается. И спустя месяц моего пребывания в госпитале в состоянии овоща меня заставили пройти военно-медицинскую комиссию и, понятно дело, комиссовали, присвоив «Д» категорию с сопутствующей к ней инвалидностью. По приезде домой я не смог даже улыбнуться матери, но она понимала всё без слов. Она не раз видела этот взгляд на две тысячи ярдов, как никак, оба её сына участники военных действий. Мне оставалось только впитывать в свое плечо её тихие слёзы. С костылей я, наверно, не слезу до конца жизни, хотя врачи прогнозируют мне упорную борьбу за свободное прямохождение, а брат постоянно подбадривает, делясь своим опытом бесконечных ранений. Но какой теперь в этом смысл? Я готов был по собственной инициативе пойти под трибунал, готов был положить свою голову на эшафот. Только тогда бы он был со мной не только во снах и кошмарах, я был бы уже вместе с ним. Навестить его родственников я себе не позволил. Хотя имел контакты с его отцом — полковником в отставке, который тоже получил инвалидность ещё в начале этой войны. Рассказать ему, что сын защитил ценой своей жизни вот это блядство? Отвратительного предателя и никчёмного солдата? Позор. День за днём я всё меньше что-либо чувствую, только когда вечера дарят особо яркие закаты, я неотрывно окунаюсь в них, провожая до глубокой ночи. Мама ссылает это всё на психологическую травму войны. А что, может и так. Война уродует не только внешне, отбирает дорогое и, разжевывая до костей, выплёвывает покалеченные души. Но возможно, всё действительно станет хорошо. Ведь так говорил Арсений. Я мало прожил, чтобы понять, когда должно закончиться мое существование. И тем не менее.. Сейчас я держу в руках огнестрел с глушителем. Быть может, мой Сеня бы меня за такое отпиздил, не поскупился. С одной стороны ощущение, будто его жертва станет напрасной и мое решение довольно эгоистичное, а с другой… Я не смогу прожить свой остаток в этой убивающей всё живое вине. Без Арсения мир кажется пустым. Я прокручиваю в голове те сюжеты, которые могли бы случиться, вернись мы с ним вдвоем домой. Когда бы закончилась война и наступил мир. Когда он не будет моим лейтенантом, а я не буду отдавать ему честь на утренних построениях. Я бы многое хотел с ним сделать, позвал бы в горы, куда в детстве нас водил в походы отец. На рыбацких берегах стащил бы с него одежду и плескался бы до захода солнца в чистой воде. Я бы не отпускал его ни на мгновение, жил бы и дышал им. Но сейчас я лишь пустой кусок плоти. И я сижу возле окна, наблюдая, как садится на горизонте солнце, окрашивая синеву неба в кровавый залив. Мне тепло, ноги укрывает плед, а рядом чашка ароматного чая. Я закладываю свинцовую пулю в отсек магазина, щелкает крючок предохранителя. Рука поднимается к виску, обреченно медленно, и я прикрываю глаза. Вот бы в последний раз услышать твой голос...