Рождественский подарок

При интимном свете мигающих фонарей,

Раздевайся со мной на кухне.

Не закрывывай дверей, одежды

не трожь —

Изгибы тела мне не нужны.

Снимай всё, что есть,

Раздевайся со мной до души

и глубже.

Ломай мой хитин, не стой,

вскрывай зажившие раны —

Не слушай мой боли стон.

Пусть льётся вино,

Пока ты ворошишь гробы.

Смотри мне в глаза,

И взглядом срезай бинты.

-dassemno

      

Рио-де-Жанейро, 24 декабря.        Агнес ненавидит этот праздник.              Именно этот, именно в этом году, именно в этот день. Ненавидит всё, что с ним связано: шумную суету в магазинах в предверии Рождества — все носятся по магазинам, скупая, кажется, вообще всё, что существует на полках; невыносимые пробки на дорогах — они буквально на каждой чёртовой улице, куда все эти люди едут с четырёх, блять, утра? Ей противен — до тошноты, ей-ей! — запах жареной индейки, сочащийся из всех щелей, вперемешку с недоготовленным рисом. Ей хочется ослепнуть в сотый раз, когда на глаза попадается очередной вырвиглазный костюм и Персепио, и оглохнуть, потому что музыка играет из каждой табакерки — буквально!              Всё то, что она раньше так любила, чем занималась сама, вдруг стало ненавистным. До одури громким, пёстрым, непонятным месивом из толп людей.        Большое спасибо, Джон. Вовек не забуду твоего подарка.              Сказать, что идея "объединения двух семей" в сочельник была провальной со всех сторон — это ничего не сказать. Буйная Крис с замиранием сердца и детским восторгом озиралась по сторонам, следом за ней топали не менее заинтересованные Мактавиш и Газ. Джон с родителями шли чуть позади, как самые надёжные блюстители порядка, хотя на деле вспоминали пережитки прошлого и смеялись во всё горло — праздник же. От этой псевдоидиллии Агнес хотелось рвать, метать и рыдать. А ведь она когда-то тоже впервые ходила по этим самым улочкам с щемящим от эмоций сердцем — тогда же она и полюбила живой Рио. Сейчас же хотелось выть на полную луну и сидеть дома с Лу или "Eagle", да хоть бы с Оливом — лишь бы не не смотреть в родные лица, которые она так отчаянно старалась видеть как можно реже в год. А лучше и вовсе не видеть.              Бауэр ненавидит это Рождество, потому что от праздника осталось одно название и сплошное разочарование. Если день-два назад в ней теплилась какая-то вера в возможность тихо и незаметно покинуть семейку, то сейчас эта глупая надежда остыла до температуры ледников. Хуже отцовских объятий быть ничего и не могло, ведь так? Но Саймону же не сидится на месте, Саймон же не может хоть раз да ослушаться начальства, посему и следует по пятам своей огромной мрачной тушей. И не дай бог Агнес отклонится от маршрута: пресекал жёстко и больно. Она даже убежать и прыгнуть в тачку Алекса не сможет — не успеет, всего-то навсего.        Заложница, scheiße.              То ли Райли действительно был ручным псом, что исполнит все команды, то ли у него были свои мотивы на сию прогулку. Разобрать его невозможно, да и желания у неё нет. Испорченные выходные с головой окунали в вереницу событий юношества, погружали в гущу воспоминаний и тянули на дно. Голова тяжёлая-тяжёлая, ноги ватные-ватные, всё тело изворачивает, выворачивает и крутит, а Агнес всё шагает следом. Кажется, что на улице не меньше тридцати пяти по цельсию, а не декабрьские двадцать семь, ибо колошматит от жара так, что в глазах мутнее с каждым шагом. И ведь гордая, не покажет, что плохо, пока спотыкаться на ровном месте не начнёт.        — Нормально всё, не трогай, — шипит и вырывается, точно уличная кошка, когда Райли хватает за запястье. — Помощник хренов.        Забитое животное: умирает, да зубы скалит.              Гоуст давит. Не отпускает.        — Так нормально, что тебя ловить приходится? — Грубый голос раздаётся у затылка. — Ты не пьяная, не обкуренная, и идёшь всегда как танк. Не поверю, чтоб ты и на тротуаре в нормальном состоянии падаешь.              Агнес задыхается. Тонет под грузом собственных терзаний.        — Это всё — сплошная ошибка, ты понимаешь это?              В какофонии музыкантов и песен её шёпот для Саймона самый громкий из всех существующих звуков.        — Понимаю. Сюда иди.              Разворот. Несмелый шаг. Не кидается в чужие руки, не хватается за чужие плечи.              

Он чужой, и ластиться к нему не надо.

       — Я напишу что-нибудь Джону, он поймёт, — глаза утыкаются в их обувь, так неправильно стоящих рядом друг с другом.               — Думаю, им не до нас.              Девушка оборачивается быстро, до болючей рези в глазах. Они уходят так же быстро и резко, как и тогда, не оглядываясь и особенно не тревожась.        — Им давно не до нас.              Хрип вырывается сам по себе, саднит горло и дерёт изнутри лёгкие, от которых тут же хочется избавиться. Выпотрошить из себя всё и сжечь. Вместе с костями.        Кто же теперь чужак, а кто — родня?                     

***

             Телефон разрывается от звонков и входящих сообщений. Смотреть на него сил нет. Райли отправляет короткое:        Всё хорошо.        со своего мобильного, — где, на удивление, лишь одно сообщение от Прайса, — и выключает смартфон Бауэр. В её руках чашка с кипятком (чаем это британец не назовёт), она отпивает маленькими глотками и словно не боится обжечь ладони и полость рта. В своей собственной квартире она чувствует себя лишней: Саймон бродит по кухне и что-то старательно стряпает. Агнес не обращает на него внимания, упёршись взглядом на вид из открытого окна. С широкого подоконника — её любимого места, вообще-то! — Бауэр прогнали, отчего та кутуется в мягкий плед на небольшом бежевом кресле-стуле. В голове ворох нечленораздельных мыслей — блистер успокоительных отобрали так ловко, что она сначала и не поняла. Злиться на это не было ни то сил, ни то желания.              Ночной ветер бьёт в лицо, играется с волосами и подолом безразмерной домашней майки. Агнес не соображает от слова "вообще", перед глазами сотни огней и лишь один вопрос.        Почему всё так?              Мужчина раздражает, тем не менее, всех остальных причастных видеть и не хотелось. Появись они сейчас в дверном проходе — она выйдет в окно, и никакие Райли не удержут. Чем дольше она об этом думает, тем сильнее хотелось разможить голову об асфальт. Клубок наседающих на неё дум слишком силён, чтобы справиться с ним самостоятельно. Не распутать его и не выкинуть в дальний угол: он огромен, занимает всю черепную коробку и порывается выйти за её пределы.        Больно.              Тарелка "любимой" овсянки под нос. Зачем ему с ней возиться? Она не скажет элементарное "спасибо", да и заботиться никто не просил. Чашку вырывает силком, почти проливая содержимое на дрожащие колени, ставит подле каши. В ответ лишь нахмуренные брови и полный ненависти взгляд. Гоуст честно хочет знать, что с ней не так, что с ним не так, раз он всё ещё здесь и кормит с ложечки, точно непоседливого ребёнка, надавив на челюсти. Бауэр хочется прибить и утешить одновременно.       

Мне больно, ты не видишь?

             Непозволительно близко. Агнес впускает в свою комнату, в свою машину, в свою, блять, квартиру, но не пускает к себе в душу. Раз за разом отталкивает, но при этом держит Райли на коротком поводке. Или он сам плетётся у её ноги? Так далеко и так близко: дотронься, и останешься без руки. Саймон уже сто раз стал инвалидом, а всё равно врывается в её личное пространство, вышибает двери с петель и рушит возводящиеся стены, да только в новые упирается — баран одним словом.       

Мне очень больно, ну же, отпусти!

             Но Саймон не отпустит.               — Закончил? — Гоуст замирает. — Свали теперь. Уйди.        — Даже "спасибо" не скажешь, да? — Возмущения в голосе ему не занимать.        — А ты только ради него и возишься, да? — Агнес наигранно корчит сострадательное лицо из последних сил. — Или таким хорошим хочешь быть в чужих глазах, а? Ради чего всё это, Саймон?        — Ради тебя, язвы малолетней.              Ком в горле перекрывает дыхательные пути. И так внезапно, что Бауэр закашливается. Не может сделать и вдоха, потому что мужские руки по обе стороны от её тела.        Убраться бы, да поскорее.        — Не ври. Не ври мне, блять! — Его толкают в грудь так отчаянно, что он поддаётся. — Почему ты просто не можешь съебаться из моей жизни нахуй?              Кружка летит в кухонный фартук, отделанный под белый мрамор, и ломается на крупные керамические осколки; чай тёмной лужей расплывается по поверхности столешницы. Напоминает сердце: разбивается на кусочки и кровоточит. Мужчина наблюдает спокойно, словно это каждодневная история. Ну, подумаешь, в тебя посуда летает, с кем не бывает? Да только Агнес сама не своя — или то и есть её натура? Слишком встревоженная, слишком колючая, слишком яростно хочет прогнать его.              Она — слишком.       

Но Гоусту недостаточно.

             Желает ударять его так сильно и так много. Впрочем, рука не поднимается. Агнес не дура лезть на медведя с крестиком на шее, оттого и сопит недовольно. Гнев и обида — страшное комбо, разъедающее всё изнутри, не оставит и частички человечности, когда потребуется. Убьёт. Не делом, так словом. Оно ударит в первую очередь по тебе, поставит под сомнение твоё милое льстивое личико, и только потом погубит твоего врага; жгучим кнутом выбьет всю душу, раскроет все страшные секреты и, в конце концов, оставит терпкое послевкусие поражения; с ним нет победителей.                    А Бауэр проигрывать не любит.        — Убирайся! — Крик жалобный, вот-вот и брызнут слёзы.              Как и не любит его непробиваемость, когда саму всю ломает.              Возможно, глушить боль душевную болью физической был далеко не самым действенным способом. Послетренировочная усталость быстро сходит на нет, и к ней быстро привыкаешь, что уже и не замечаешь её. Лишь валишься с ног от физической нагрузки, и на мозговую деятельность сил не остаётся.              Возможно, от внешних повреждений толку будет больше. Болеть будет сильнее, ведь так?               — Больная, тебе голову напекло?!              А разницы-то и нет. Рану, хочешь-не хочешь, но обработаешь. Останутся белёсые шрамы в напоминание о том, как делать не стоит.        — Не приближайся, слышишь?              Они заживут, их трогать не станешь. А раны на сердце ты вскрываешь каждую ночь. Вспарываешь шов за швом, а после судорожно клеишь пластыри, словно они помогут, не так ли?        — Разожми руку немедленно, блять! Агнес, это приказ!              Но ты и их сдирать будешь. Слушаешь чьи-то советы, льёшь литры хлоргексидина и повторяешь "всёбудетхорошо" как мантру небесную.        — Без тебя разберусь.              

Но хорошо не будет.

             Саймон грубый, может — чёрствый, как засохшая корка хлеба, но таким с ней быть не хочет. Что-то мешает укоренившимся привычкам, заставляет поступать иначе. Саймон давит одним своим присутствием, и мощными руками тоже давит. До нехватки кислорода, до посиневших конечностей. Саймон давит так, что пальцы разжимаются в секунду: осколок ударяется об пол с неприятным звуком. И сжимает ладонь так, что ещё чуть-чуть и переломает женские кости в крошку.        — Мне больно.        — Я знаю.              Саймон ошибся. Громче её шёпота только сдерживемые ею же всхлипы в его плечо. И слышать их невыносимо.        Но ты ведь сам до этого довёл.                     

***

      

— Почему он забыл про меня? Разве я делала недостаточно?              Гоуст вслушивается в тихий голос, внимает каждому слову. В глазах Агнес отражаются яркие фейерверки и мериады звёзд. Он смотрит не на них, куда больше ему нравится изучать витиеватые узоры на фиолетовой радужке.        — В этом нет твоей вины. Никогда не было.        — Легко тебе говорить, — Агнес переводит взгляд на него. Шум от салюта неистовый, но повышать тон так не хочется.        — Мой папаша убил на моих глазах девушку. Я был ребёнком.              Смолкают. Говорить о чём-то подобном в канун Рождества — абсурд, обнажать свои сердечные раны — ещё больший абсурд. Но это казалось правильным, чем-то необходимым для обоих. Что-то вроде сильнодействующего седативного. Эффект недолгий, правда.              Едва различимое:        — Мне жаль.              Лейтенант лишь коротко кивает. Ему тоже очень, очень жаль. Не будь их отцы мудаками, встретились бы они вообще? Как бы сложилась их жизнь?        — Мне нравилось проводить с ним время. Думала, что стану великой гонщицей и повлияю на всю автоиндустрию. Стану Хэмилтоном в женском обличии, — Бауэр вспоминает детские мечты с улыбкой. Они не кажутся ей глупыми, свой вклад она внесла. — Кто знает, вдруг всё ещё впереди?        — Безусловно. Не ставь на своей карьере крест из-за других, — но Райли не хочет, чтоб она покидала его.              Руки слипаются от крови, и всё же крепче сжимает. Она льнёт ближе, зарывается лицом в шею, когда Саймон наклоняется ниже. Чистой рукой он оглаживает взмокшую спину, — как бы не продуло, — и перебирает чёрные пряди волос. Утыкается носом в темечко — тошнотворно сладкий аромат шампуня. Или бальзама. Или чем она там ещё мажется. Гоуста это волнует мало, знает лишь одно — ему нравится этот запах. Родной, напоминает о жарком лете и ясных деньках. А в Рио лето круглый год.              И она с ним тоже.       

— Вы торчите мне чай и кружку, лейтенант.        — Обязательно.              Под маской улыбается привычному голосу. Едкому, иногда острому, зато спокойному.              И на ладошку дует, чтоб щиплело меньше, и короткий поцелуй оставляет, чтоб не болело.       Саймон готов ворошить гробы вместе с ней, вести за руку через непроглядные тернии её терзаний, пройти этот путь бок о бок, раскрыться точно так же, доказать — он способен быть чутким.        Потому что хочет вдвоём, не хочет в одиночку.        — Покажешь самый красивый рассвет в моей жизни?        — Ты же не будешь смотреть на море.        — На тебя буду.              

Потому что вдвоём хорошо будет.

Обязательно будет.