Выпьем за Джимми

Ты видишь, моя дорогая и ужасная Вальтрауд, каким Джимми был красавцем. Есть множество его портретов - ты сама их видела, все эти гравюры, не правда ли? я собрал их, наверное, сотни две - один другого лучше. Но этот, на крышке табакерки, нравится мне больше остальных. Здесь, толстозадая моя валькирия, Джимми именно таков, каким я впервые его увидел - весной тысяча семьсот седьмого года. Разве что золотого бяшку на красной ленте он тогда ещё не носил - этот орден он получил немного позже. Я вижу, как одобрительно ты смотришь на Джимми, белокурая моя негодница. Это говорит о том, что ты не вовсе дура. Но спешу разочаровать тебя - Джимми в твою сторону даже не посмотрел бы. Ни одобрительно, никак. Женщины были ему побоку - все вместе и каждая в отдельности, включая обеих его жёнушек. Вот если б ты была высоким стройным брюнетом лет около двадцати, как твой покорный слуга в тысяча семьсот… каком, я сказал, году? Седьмом? Память подводит меня всё чаще, а ведь мне ещё не перевалило за сто… Да, в тысяча семьсот седьмом. Лет мне было всего семнадцать, а ноги росли прямо от ушей. Оставь свои назидательные сентенции, ужаснейшая моя Вальтрауд. Или, если осмелишься, попеняй господу богу - это ему зачем-то вздумалось свести меня с Джимми Бервиком. Я и думать-то о таких непотребствах не думал - в ту пору я любил Жанну де Вобан. А потом я любил Амелис. А потом индианку Мауси. А потом… но всему своё время. Обо всех них я тебе ещё расскажу. Я знал, что хорош собой - об этом говорило женское внимание, начиная с самых моих юных лет ещё в родной Барселоне. Зеркало, впрочем, подтверждало сей факт, но гляделся я в него не часто, в отличие от Джимми, который любил зеркала, как любят их тщеславные люди и профессиональные лицедеи. Джимми был и тем и другим. Так, бишь, о чём я? Твоему доброму боженьке зачем-то угодно было сделать меня содомитом, да ещё кинув в объятия не кого-нибудь, а самого Джеймса Фицджеймса Стюарта, герцога Бервика, герцога де Лириа-и-Херика, маршала Франции, кавалера всех этих чёртовых орденов, великого и ужасного, отменного сукиного сына и тому подобное. Не мог он, разве, твой боженька, подыскать мне кого-нибудь попроще: симпатичного парнишку вроде меня самого или кого-то похожего на дона Антонио Вильяроэля, моего генералища, упокой господь его благородную душу. Эй, послушай-ка - дона Антонио вычеркни. Немедленно! Ничего такого никогда я о нём не думал. И ты не смей! Поняла? В общем, попал я на зубок не кому-нибудь, а этому бронированному Макиавелли, чертовому Люциферу сияющему. Я уверен, что когда придёт мой час и черти приволокут меня в преисподнюю, там на троне будет сидеть - угадай, кто? это же так просто! - именно он, Джимми Бервик. Королём Англии Джимми не стал, зато в аду его короновали сразу. И вот он наконец замечает меня - в моём кипящем котле, делает свой привычный жеманный жест рукой, затянутой в перчатку, и велит: "Иди сюда, Марти. Помоги мне снять доспехи". И Марти идёт, куда деваться. Черти недовольно смотрят, как я вылезаю из котла. Чешут репы вилами. Им не хочется упускать добычу, но что поделать, раз командиру припала такая блажь. А командир стоит, раскинув руки в стороны, и ждёт, когда Марти Сувирия расстегнёт ремни на его кирасе - точь в точь наш первый вечер в Альмансе. "Помоги мне снять доспехи, Марти". Как же ты справлялся без меня все эти годы? Налей-ка мне шнапса, любезная моя бегемотиха, да садись записывай дальше. Лей побольше. Ещё! Лей, тебе говорю! Так. А теперь продолжим. Как я уже сказал, Джимми накинулся на меня сразу - аки волк на агнца. "Схватил и в тёмный лес ягнёнка поволок". Автора цитаты впишешь сама - я уже не помню, чьи это слова: Эзопа, Ла Фонтена или другого чудаковатого писаки, у которого звери говорят людскими голосами, изрекая при этом абсолютные истины. Джимми меня представил мой друг капитан Антуан Бардоненш, но заметил он Марти Сувирию ещё до того. "Кто этот красивый и печальный юноша?", - спросил Бервик, глядя через плечо Бардоненша. Печалиться в ту пору мне было отчего: я потерял своего дорогого учителя, маркиза де Вобана, не сдал экзамен на звание военного инженера и, к тому же, не лучшим образом расстался с Жанной - я разочаровал её. Признаюсь, когда Джимми назвал меня "красивым и печальным юношей" я сразу смекнул, к чему идёт дело - не таким уж агнцем я был. Но что я мог поделать? Сама судьба стояла передо мной - да ещё в таком ослепительном обличии! - и звала последовать за ней. Моя дорогая и ужасная Вальтрауд, вынь-ка пальцы из ушей - теперь тебе придется оттирать их от чернил - да слушай дальше. Сейчас будет самое интересное: наше с Джимми сожительство, которое длилось целый год. (Это в первый раз. А потом ещё. И ещё.) Я могу даже поделиться кое-какими интимными подробностями. Нет? Не хочешь? А зря: Джимми был превосходным любовником, изысканным и чувственным. Он многому меня научил. Может, всё-таки послушаешь? Сможешь порадовать новыми штучками своего разлюбезного муженька. Точно нет? Ну, как знаешь. Да, Джимми многому меня научил, но не тому, чему мне хотелось учиться больше всего - искусству военной инженерии. Я был нужен ему не для этого; в поле он меня не пускал. Что касается сражений и штурмов, я туда и не стремился вовсе - Марти Длинноног всегда был трусоват. Но осады! Бастионы! Траншеи! Это была моя специальность. В конце концов я учился у самого Вобана, хоть и не сдал последний экзамен. Джимми многим со мной делился, но не всем. Иногда он принимал каких-то важных курьеров или писал шифрованные письма и тогда говорил мне: "Марти, погуляй". Марти делал, как велел Джимми. Благодаря его щедрости, карманы мои никогда не были пустыми. Я тратил деньги на полковых шлюх и маркитанток и на паршивое вино, которое можно было достать в лагере. Поверь мне, краснолицая моя нимфа, пить это пойло после тонких вин, которыми меня потчевал Бервик, было не так-то легко. Но всё-таки я справлялся с этой тяжёлой задачей. Домой я заявлялся под утро и заваливался спать как был, в одежде и сапогах, прямо в постель Джимми. Когда я просыпался в той же постели несколько часов спустя, я был уже раздет, разут и заботливо укрыт одеялом. Разумеется, раздевал меня не сам Джимми - у него была тысяча дел помимо того, чтобы стаскивать сапоги с Марти Сувирии, - он поручал это слугам. Он ни разу не устроил мне выволочку из-за моих загулов, а ведь он умел распекать подчинённых как никто. Один взгляд Джимми - и ты навалил в штаны. "Для тебя я не маршал", - сказал Джимми однажды, когда мы с ним серьёзно поругались, и я паясничал, обращаясь к нему по всей форме. "Ты всегда маршал, - ответил я тогда. - Везде и всегда". Так оно и было. Даже в постели он оставался маршалом и командовал, независимо от того, кто из нас кого ёб. Да оставь ты уже в покое свои бедные уши, белокурая моя дурища! Знаешь, драгоценная моя толстушка, я единственный видел то, чего не видел никто в целом свете - как Джимми плакал. И плакал он обо мне. Он уничтожил Барселону, но на это ему было наплевать. Он почти уничтожил меня! Когда Бервик увидел моё изуродованное лицо, развороченное шрапнелью, он разозлился. На меня и на себя. На нас обоих. Как до этого дошло? Он никогда не понимал. "Ты любишь меня, Марти?" "Ага". "Ты со мной или с ними?" "С ними". Тяжёлый вздох. Он никогда этого не понимал. Дело в том, что у Джимми не было родины. По крови англичанин он родился и вырос во Франции. Он воспитывался как француз, а в Англии прожил год или два, не больше, совсем молодым человеком, и оставил её, когда его пустоголового папашу выставили вон во время Славной революции. И Джимми пошёл на службу к Монстру, которому служил на совесть, но ни на миг не забывая об Англии. Нет, не так - об английском троне. О, Джимми был бы великим королём, я в этом уверен! Он не был бы тираном, как его французский хозяин. Джимми был тщеславен. Ему нравилось, когда его любили, а не боялись. Он мог быть щедрым и великодушным, предпочитая миловать, а не карать. Однажды в Версале мне довелось увидеть его сводного брата - ещё одного Джеймса Стюарта, претендента на английский трон. Это был не король - лишь тень короля. То ли дело Джимми - даже его эгоизм был поистине королевским. Англичане бы не прогадали, предложив ему трон. То, что Джимми католик, не стало бы препятствием - он сменил бы веру в один момент: "Раз - и готово" - цитируя нашего с ним общего знакомца Стэнхоупа. Если Париж стоил мессы, то Лондон стоил отказа от неё. Но увы! В то время, когда решалась судьба его родной страны, Джимми вынужден был завоёвывать родную страну Марти Сувирии - многострадальную Каталонию. И завяз под Барселоной почему? Потому что его добрый друг Суви Длинноног испортил план наступательной траншеи ублюдка Вербома. (Напомни мне рассказать, как я убил его.) Поэтому, дорогая и ужасная Вальтрауд, королём Джимми не стал. Какая жалость! Ведь тогда я мог бы примерить на себя роль королевского фаворита. Вот такие табакерки со своим портретом Джимми раздаривал сотнями, как настоящий король. Меня, конечно, он тоже не преминул одарить. Эта дорогая безделушка не однажды спасала Суви от голодной смерти - я закладывал её раз, и другой, и третий. И всегда без намерения выкупить. Но как только удавалось разжиться деньжатами - я тут же бежал к ростовщику, чтобы получить назад подарок Джимми. На самом деле, он сделал мне куда более интимный подарок, подарив вот эту маску, что ты видишь сейчас на мне, дражайшая Вальтрауд. Их было две - фарфор, выкрашенный в чёрный цвет - но до моих седин дожила только эта. Знаешь, о чём я жалею? В последний раз, когда я видел Джимми вживую - не через увеличительное стекло подзорной трубы, это было в его парижском особняке, на дружеской пирушке в честь писателя и философа Монтескье. Я был сильно пьян и валялся, уткнувшись лицом в диван, практически не владея своим телом. Одним глазом я увидел, как Джимми склонился надо мной, почувствовал аромат его духов и как его короткие - парик он снял - светлые волосы мазнули по моей щеке. Увы, это была не та щека - он поцеловал меня в безжизненный фарфор. Налей-ка мне, белокурая моя бегемотиха, да не поганого шнапса - налей мне вина! Вон там, видишь, я припас бутылочку. И себе налей, так уж и быть - выпьем за Джимми, моего любимого врага! Но учти - я вычту это из твоего жалованья. ______________________ Портреты героев: Бервик https://postimg.cc/NLLstgRb Марти Сувирия в возрасте 98 лет из комикса по роману Пиньоля https://postimg.cc/CZv3rqr0 Марти Сувирия и Джимми Бервик из того же комикса https://postimg.cc/0rGLhFBZ https://postimg.cc/bdLmxhMX https://postimg.cc/1VzcC8dk