Потеряно для общества

Время, казалось, текло медленно-медленно, будто кто-то пытался перелить густой мед из банки в чашку. В маленькой кухоньке боковской квартиры было ужасно душно, не смотря на открытую форточку. Пахло сушенной липой, которую зачем-то прислала женина мать. Закатное солнце светило прямо Жене в нос, подсвечивая редкие веснушки на переносице. Все тело ломило, будто по ней проехался товарный поезд, а мысли не могли собраться, из-за шума закипающего чайника. – Ты могла сегодня умереть. – Жень, у меня через день эти «я могла умереть». Ничего же не случилось. Боков не видит, что она еле сдерживает трясущиеся руки и слезы в глазах. Расслабился следак, считая, что она перед ним всегда открыта и честна. А ей страшно, страшно каким-то животным страхом за свою никчемную душонку. Последний раз так страшно было когда отправленый ею на нары пацан из Лобни ее чуть на тот свет не отправил. Когда она сутки пролежала в канализации с пробитой головой. Об этом Женя тоже не знал, Полина предпочла умолчать. Кажется, если признается, расскажет, то он ее вышвырнет тут же. Боков, конечно, сам не святой, но такой хуйни не поймет. Мозг, пытаясь отвлечься от страха, думал о какой-то удивительно тупой херне. Например, что нос Жени, оранжевый в свете солнце, похож на спелый абрикос. Прям как те, что лежали перед ней на блюдце. Или о том, что пора записаться к мастеру на маникюр, потому что этот красный на ногтях уже надоел, высасывал из нее все силы. О том, что ей давно уже хочется на пенсию, пусть до нее еще батрачить и батрачить, на пенсию и нянчить внуков, пусть у нее даже нет детей. А интересно, Женя бы хотел от нее ребенка. Нет, от нее точно навряд ли, от жены хотел, а Полина что, какая из нее мать. Да вряд ли он и жениться на ней вообще надумает, какие дети? Хотя может... – Ты меня слушаешь? Полин, это несерьезно! Я всю ночь не спал, названивал тебе, на работу твою... Тут мне уже идти работать, а тебя нет! А где ты!? А ты, оказывается, в больнице, потому шо тебя какой-то наркоман в подворотне своим спидозным ножом ковырял! – Слушай, Боков! Это как раз таки серьезно. Это моя работа, я должна была этих уродов скрутить, понял!? Вот так вот я работаю, вот такая она у меня, работа, понимаешь!? Что мне делать остается! Ее прерывал глухой удар ладони по столу, заставивший перевести ошарашенный взгляд на Бокова. Такого он себе никогда не позволял. – Это вполне могли сделать твои цепные псы! Тебе там делать было нечего! Не бабская это работа! Тут уже нервы совсем не выдержали. Полина вскочила, снеся со стола рукой стакан, который тут же разлетелся на осколки. Хотела сказать, хотела все ему высказать, в клочья его разорвать, за то, что вместо ласки и заботы получила выговор и крики. Хотела, сделала шаг и... Заревела. Заревела в голос, заставляя Бокова испуганно вздрогнуть. Заревела, как малое дитя, пытаясь обнять саму себя руками. Хотела сказать, что сама всей этой наркотой заниматься не хотела, что о другом мечтала, что пошла, чтобы доказать всем вокруг, что она чего-то стоит. Что все слова о ее непрофессионализме, о том, что звание она себе насосала ее на самом деле сильно задевают, будто палками по душе бьют. Что жизнь у нее вся по пизде пошла, хотя вроде началась не так давно. Что Женя, казавшийся опорой, уютным оазисом, сейчас в ее глазах стал таким же обидчиком, ни во что ее не ставящим. Хотела душу излить, а на деле выла, пока под распоротой осколком стопой собиралась лужица крови. Ревела, потому что не могла с собственным страхом справиться. В жениной квартире, неожиданно, не почувствовала себя как дома. Здесь душно, горько и обидно. И больно, очень больно. Больно, потому что страшно, потому что в ноге стекло, потому что на боку кровится свежая царапина от ножа. Больно, потому что Женя не держит ее в руках, как хрустальную, а орет и ругает, обвиняя ее в том, что он не выспался и переживал. Хотелось свернуться и превратиться в маленькую точечку, а еще лучше исчезнуть, оказаться там, где она сможет отдохнуть не ощущая собственного сознания. Боков, выйдя из оцепенения, тут же подорвался к ней. Благо он с детства был приучен ходить в тапках, в отличии от Полины. Подхватил ее на руки, прижал к себе, отчаянно пытаясь сделать хоть что-то, чтобы ее успокоить. Хазина продолжала заходиться жалобным воплем, размазывала дрожащими ладонями слезы по щекам, истерично всхлипывала, словно ребенок в приступе истерики. Запах Жени, внезапно ударивший в нос, принес с собой странный успокаивающий эффект. Запах уже стал родным, будто под нос ей сунули не уставшего мужчину, а, до одури пахнущую сахаром, сладкую вату из детства. Паника неожиданно отступила, но слезы продолжали течь сами собой, а обида только разгоралась. Такой родной, любимый человек расстроил больше, чем тот злосчастный наркоман с ножиком. Хазина продолжала хныкать, уткнувшись ему в плечо, плакать, и жаловалась на то, что ей больно. – Поль... Полечка, ну чего ты, маленькая? Ну знаю же, шо не из-за ноги, – Женя усадил ее на стул, успокаивал, мелко целуя по вискам и скулам, чтобы пришла в себя перед тем, как вытащить осколочек из стопы. – Шо? Страшно, больно? Не бойся, больше не будет, тише-тише, родная... – остальные его слова прошли мимо нее, в сознании осталась лишь секундная боль от вытянутого осколка. А дальше Женя обнимал, гладил по щечке, успокаивал. Сделал чая и, взяв ее на колени, крепко прижимал к себе. Шептал на ухо что-то, прислонившись подбородком к ее плечу. – Ну все-все, не плачь, королевишна. Закатное солнце ушло, оставив после себя лишь слабые отблески и розовые облака. На кухню спустились сумерки, но свет никто не включал. Духота отошла, пахло липой. Полину, сидящую у Жени в руках, клонило в сон, пока она грела ладошки о чашку чая. Страх никуда не исчез, но затих, присмирел, отступив на второй план. В объятиях Бокова было спокойно и уютно, будто ей снова пять и она уснула у дедушки на руках, укутанная его старой курткой. О случившемся напоминала лишь ноющая боль в забинтованной стопе и ужасная усталость. В последний раз она так ревела все в те же пять лет, пока не поняла, что истерика обойдется ей дороже, чем горькая обида, что отец начнет ругаться еще сильнее, если она будет плакать. Женя не ругал, лишь прижимал к себе, покачивая ее на руках. А потом унес в кровать и уложил спать. Закутал ее в одеяло, как с ним в детстве делала мать и оставил лежать неуклюжим рулетиком. – Прости, королевишна. Я просто за тебя испугался очень. Утром, когда узнал, шо ты в больнице. Сейчас правда страшнее было. Прости за все, больше так не надрывайся, бей лучше, кричи. Судя по дрогнувшему жениному голосу ему правда было страшно до одури. И как бы сердце кровью не обливалось за любимого человека, Полина уловила приятную мысль, что она ему действительно сильно дорога. Пока она засыпала, Боков гремел на кухне, все чаще шмыгая носом. Чайник снова закипал, а запах липы стал сильнее, дойдя до спальни, будто сухие цветки потревожили, отправив в заварник.