Стылое пламя

Он не слышал собственных шагов, но был уверен, что ступает по земле. Воздух кружил голову холодной свежестью, а влага пощипывала пламенные бока, дразня: в её рассеянном лике не было силы достаточной, чтобы потушить огонь, но она уже напитала воздух так, чтобы её присутствие стало заметно не только глазу. Он протянул прерывисто очерченную руку к клубам капель перед собой и разогнал напряжённым жестом сгущающееся полотно. Разорванные волокна ответили ему шипением, въедаясь в текучее тело, которое пусть и превосходило их в силе света, но значительно уступало в количестве занимаемого пространства. Глаза смиренно закрылись на мгновение, и путник продолжил идти, больше не вступая в открытое противостояние. Дорога давно стала казаться безликой и однообразной. В сменяющих друг друга деталях больше не было новизны. Он видел, как очередной плющ в своём стремлении ввысь жадно обвивает дерево, лишая его и без того мутных лучей солнца; встречал отчуждённые растения, крепнущие едва ли не в шаге друг от друга, но не решающихся соприкоснуться ни единой ветвью; замечал юные тонкотелые деревца, гибнущие от неизлечимой заразы в окружении древесных исполинов. Всё это было так естественно. Так постоянно. Всё реже он периферийным зрением выцеплял за белесой пеленой что-то примечательное, и тут же в скоро настигающей тоске возвращался мыслями на тропу. Он не понимал, что вело его вперёд до сих пор. Почему эта тишина никак не погасит его, почему продолжает густеть и кусать тупыми зубами, усложняя поиски… чего? Разве он уже не решил, что начало этому пути было положено где-то в середине и там же закончится, как бы глубоко он ни пытался пробраться? Кому нужны те зыбкие полуответы, что он раздобыл? У него ведь даже не было учеников... Вздохнув настолько глубоко, что воздух с шипением озноби́л его изнутри, он обернулся. Тропа за спиной, казалось, ничем не отличалась от той, что шла вперед. Туман позволял видеть лишь немногое, клочками поглощая округу, таящую в себе непостижимое количество секретов. Возвращение – это тоже путь. Но этот путь никогда не перемещает назад во времени и не лишает уже обретённых знаний, препятствующих более свежему взгляду на вопросы. Иногда он содрогался от мысли, что многое ускользнуло безвозвратно. Вдруг в этом мареве осталось то ключевое, что теперь едва ли было возможно восстановить в подлинном виде? Он сделал шаг. Серая дымка зарябила. Подталкиваемый опомнившимся любопытством, он недоверчиво прищурился и шагнул ещё. На пустынной дороге забрезжил светлый образ. Он остановился и медленно махнул рукой, то ли в приветственном жесте, то ли в попытке развеять видение. И силуэт с неким запозданием повторил движение.     Он опустил руку, впиваясь мыслями в необъяснимое явление. Что упустил его замылившийся взгляд? Вдруг мираж покачнулся и двинулся к нему навстречу. Устало, еле переступая ногами. Но была в этом приближении желанная неотвратимость. Так решили обстоятельства или… Он вглядывался столь пристально, что забыл о тумане, оживлённо пожирающем мир вокруг. Когда призрак оказался на расстоянии вытянутой руки, он не смог бы разглядеть даже собственные ноги, если бы они его хоть сколько-то интересовали.  Тихо пылающая белая иллюзия взглянула на него за миг до соприкосновения и подарила тепло, коего он давно не испытывал. Он в утешении закрыл глаза, намереваясь обхватить её руками и вобрать в себя, но она, невесомая, прошла сквозь него и без оглядки побрела дальше.       Он очнулся, но больше не видел ничего вокруг. Может, это было и не нужно теперь?  Он не знал, в каком направлении движется. И движется ли вовсе. Чувства притупились настолько, что он перестал испытывать проникновение тумана, поглотившего всё, что он до этого момента знал и понимал. Он подумал о прикосновении к своему лицу и ощутил на щеке гладкое тепло, схожее с тем, что подарил ему прошедший призрак. Значит, тело ему всё ещё подвластно. Хорошо. Твёрдая почва исчезла из-под ног, и ступни стали слегка утопать при ходьбе в сыпучем веществе. Песок? Окружающая среда явно желает, чтобы её единственный одушевлённый обитатель перестал думать даже в малейшей спешке.        Склонившись к земле, он зачерпнул материал раскалившейся рукой и задумчиво размял плавкую субстанцию, которая послушно перетекала между пальцев в ожидании финальной формы. Он привык работать с сосудами, тщательно скрывающими своё нутро. Слой за слоем они прятали свою историю, понуждая прибегать к различным ухищрениям для её разгадки – всегда индивидуальным, пусть методика вскрытия в основе процесса могла лежать схожая. Порой ошибка в подборе подхода и инструментов стоила ни много ни мало души предмета исследования. Одно неверное движение – и целый аспект вложенной человеческой мысли безвозвратно уничтожен.    Но всякая ли мысль требует тщательной выдержки для воплощения? И всякий ли результат труда требует столь же длительного осмысления? Может, процессы создания и разгадки не стоят таких времени и сил, затрачиваемых порой? Он сжал расплавленный песок в кулак и, поднеся его ко рту сквозным отверстием, с усилием вдохнул в него. Поостывшие руки, оценивая объем образовавшейся колбы, на ощупь придали ей желанную форму. Скоро стекло затвердело и явило первозданную пустоту своим звенящим беззвучием. Его фантазия была вольна наделить эту открытую во всех смыслах ёмкость каким угодно содержанием. Но чем он богат теперь? Руки сами собой бесконечно повторяющимися скольжениями втирали лихорадочный жар в стенки ещё одного пространства внутри пустоты. Дрожащую горячность невозможно было унять – она только возрастала под давлением безыдейности. Впервые его ум с таким мученическим усилием порождал импульсы, которые безвозвратно таяли на полпути. Он никогда до этого момента не ощущал себя настолько одиноко, но было в этом одиночестве что-то по-настоящему новое. Он прижал к себе сосуд и, тревожно спохватившись, взвесил его на ладони. Когда сослепу созданная пустышка успела обзавестись такой... тяжестью? Он нерешительно покачал колбу и, убедившись в текучести содержимого, поднёс горлышко ко рту. На языке защипала вязкая острота пустых переживаний. – Нравится вкус? Белая поволока зарябила вновь, будто от постороннего вторжения. Но, вопреки ожиданиям, обладатель голоса не объявился. Было сложно предположить, откуда он вовсе исходит. Незадачливое воплощение уставшего разума отпустило колбу и услышало приглушенный песком удар. – Тебе… – его слабый и сиплый от непривычки голос сорвался, – …тебе не место здесь… – Как и тебе, – ответил незнакомец. Его голос неравномерно растекался по окружающему пространству как остатки жара по выдохшимся углям в угасающем кострище. На секунду показалось, что этот голос всё же принадлежит женщине, но тлеющие переливы порой опускали тон настолько низко, что сложно было определить наверняка. Впрочем, правда порой не имеет ничего общего с кристальной ясностью. Колба под ногами лопнула. Он вдруг осознал, что потерял контроль над происходящим несколько раньше, чем мгновение назад. – Где я?.. – Почти в моих руках. Но уверяю тебя: родственнее и заботливее моих тебе прикосновений не сыскать. А ведь с паразитами обычно не церемонятся. – С паразитами… – он слепо провёл рукой по затылку, пытаясь унять боль. – Ты изглодал разум, в котором находишься, и только сейчас в тебе шевельнулась мысль, что запасы подходят к концу. Погляди-ка на себя. Тощ как жердь. Уныл как судьба врановых в городе на берегу Серого моря. Разве таким должен быть огонь, который зародил в себе учёный? – И что же ты предлагаешь? – уязвлённый, резко просипел он. – Где-то я уже слышала этот тон, – засмеялся голос. – Вы с ней похожи в своём отчаянии. Но тот же выход тебе я предложить не могу. Уж прости, ты слишком неполноценен для самостоятельного существования, Альд слишком болен из-за тебя, а моя тяга к новым вкусам слишком велика, чтобы можно было рассматривать какие-то варианты, кроме твоего перехода в «мир», где господствую я. И если ты дашь своё согласие, то очень сильно облегчишь задачу всем нам. – Ты говоришь так, словно у меня нет выхода, – он обнял себя, пытаясь подавить страх, скоро вытеснивший раздражение. – Что ты такое? Ты хочешь съесть меня? – У тебя нет выхода, – подтвердил голос. – Видишь ли, человек, что позволил себе пасть духом и взрастил тебя, желает завещать себя мне, когда почувствует дыхание смерти. Поэтому в моё хранилище ты попадёшь всё равно рано или поздно. И на твоём месте я предпочла бы отделиться от Альда сейчас, чтобы закрепить за собой хотя бы крохи свободы. Поверь, я не понаслышке знаю цену этим ощущениям. От всех оков такое решение, конечно, не избавит, ведь я буду определять реальность, в которой ты обоснуешься. Но взамен ты получишь место, которое придётся по душе твоим упадочническим настроениям. Сама я тем сегментом своей сущности заниматься не желаю, поэтому с удовольствием отдам его в твои объятия. – «Определять реальность» – ты что, бог? – обречённо закрыл глаза он и погрузился в темноту, которая оказалась намного приятнее мутного света. – Мы все боги. Но ты бог запустения и деградации, а мне слишком дорога сохранность мира, над которым ты захватил власть. Да и тебе самому скоро будет не над чем властвовать с такими темпами. Он открыл глаза и увидел протянутую из непроглядного тумана четырёхпалую руку, напоминающую обугленную ветвь ольхи. С её запястья ещё не осыпался иссохший листок, который словно служил напоминанием о том, что когда-то она была… живой, может быть. – Ты ведь шёл назад, правильно? – женский голос неожиданно прозвучал прямо напротив, от чего белый огонь всколыхнулся всем телом, отпрянув. – Я проведу, чтобы тебе было легче восстановить утраченное. Тогда и решение тебе дастся с меньшим страхом. Вот увидишь. Он неуверенно подал руку проводнице, и она, прочно сомкнув пальцы на текучей субстанции, увела собрата по происхождению за собой. В туман, который стал постепенно расступаться. Огонь внимательно всматривался в идущую впереди особу, надеясь наконец полностью разглядеть её, но по мере исчезновения тумана таяла и сама рука. – Ты знаешь, что мы ищем? – оглянулся он по сторонам, когда лес обрёл давно утраченную ясность. Несмотря на то, что ольха, казалось, исчезла, он всё равно чувствовал, как она тянет его дальше. – Нет, – ответила она где-то рядом. – Искатель в этой истории ты. Я лишь расчищаю тебе дорогу от паутины, в которой запуталась твоя слабая душа. – Твоя колкость сбивает с толку не меньше, чем эта «паутина». – В моих словах не так много шипов, как ты себе думаешь. – Пусть так. И всё же… зачем тебе это нужно? – он перешагнул через поваленное дерево, под сорванной корой которого был высечен какой-то растительный орнамент. – Я утоляю своё любопытство, – её голос на этот раз задумчиво прозвучал позади. Видимо, она остановилась у дерева, отпустив его руку. – И Альд удивил меня даже здесь. Я ожидала обнаружить чудовище, беснующееся от усталости и пресыщения, безжалостно топчущее свою клетку и завывающее от тоски из-за неспособности вырваться наружу, так как носитель его бесконечно сдержан и терпелив… но нет, я вижу тускнеющее воплощение бессильной жажды отторгнуть внешний мир и сгинуть в безвестности. Она замолчала. Он готов был поклясться, что она смотрит на него. Но что она чувствует? Неприязнь? Жалость? Одобрение? Сомнение? Способна ли она чувствовать вовсе, раз так спокойно рассуждает о его саморазрушении? Или это лишь соблюдение здорового баланса в проявлении эмоций? – Так или иначе, процесс не безнадёжно запущен, раз ты обернулся и пожелал найти ответ.    Рядом зашуршали осенние листья. Горячим дуновением воздуха источник голоса проскользнул мимо и прошептал на ухо: – И, кстати, глагол будущего времени на враном пишется в листовидном обрамлении с правой стороны стебля. А то по тексту кажется, будто встреча уже произошла. – Я так и не нашёл это дерево повторно, чтобы исправить, – не задумываясь ответил он и махнул массивным заостренным хвостом. – Но потом посчитал, что эта ошибка сыграла нам только на пользу… потому решил не менять это даже в своей памяти. Она одобрительно хмыкнула в ответ. – Твой голос стал менее хриплым, ты не заметил? За их удаляющимися спинами с облезлого ствола, проеденного лишайником и старостью, бесшумно опала последняя листва. Он в задумчивости поднимал взгляд в сторону жара, переменчиво маячащего рядом. Неприятное чувство, что гостья ходила вокруг него, рассматривая, в то время как он ответной возможности был лишён, стесняло его. Как она намеревалась расположить его к уготованной участи, ставя в демонстративно подневольное положение? Может, забыть о ней? Заставить почувствовать, что она здесь не нужна и ей здесь нечего исправлять? Откуда ей знать, что наступившая в разуме осень не угодна ему самому? Впрочем… он и сам не мог ответить на этот вопрос с уверенностью. Нарушившая покой разделяет его и место, в котором он находится, в то время как он сам считает себя с ним неделимым. Он подчинял себе настроения, образы, и если ничто не противилось этому, значит «лес» того хотел. Но чем было вызвано это желание? Кто на кого больше влиял на самом деле? – Скажи, тот… лес, из которого ты пришла, тоже желал сна? Что с ним стало? – Я не единожды покидала место жительства, – просто ответила она где-то рядом. – Легкий поверхностный пожар лесу полезен. Он очищает деревья от наслоений коры, обогащает почву новой пищей. Он поедатель скверны и излишеств, перерабатывающий их в темы для размышлений. Но со временем из-за не зависевших от меня событий с пожарами я зачастила, и мой лес устал от меня. Он, важничая, посчитал, что пламенные эмоции – это постыдно. И под влиянием импульса (не ирония ли?) отстранил меня от себя, сбегая от тех, кто на эти эмоции его толкнул. Мне не ведомо, было ли это невольным осуществлением скрытых желаний или поступком полностью осознанным. Но теперь в моём распоряжении находится... – она задумалась, – ...место такое же вместительное, но с естественной средой имеющее мало общего, – она будто оглянулась вокруг. – Находясь здесь, я более отчётливо вижу, чем отличаюсь от полноценного человека. – Значит, и от меня могли так же избавиться? – он вздрогнул, вспоминая, как недавно сгустился туман, полностью ослепивший его. – Едва ли, – к ней вернулся насмешливый тон. – Альд слишком мал. Он мог бы разве что исторгнуть твою бестелесную суть и бросить на погибель. Эмоция без питания от источника не существует и растворяется в небытии, неподхваченная никем. Он промолчал. И долго не подавал голоса. Ему никогда не приходилось устраивать пожаров на его памяти. Трухлявые пни медленно гнили, надломившиеся и отсохшие ветви часто мёртвым грузом висели на пока вполне крепких высоких стволах, никем не убранные. От них не было никакого прока, они занимали место свежих ростков, которым сложно было пробиться через кладбище останков. Он был бесполезен для той среды, что его породила. Но был ли он виновен в этом, если такова его природа? Что, если здесь не могло родиться никакого другого пламени? – Ты хочешь, чтобы всё шло естественным чередом, – невесело усмехался голос. – Считаешь, что так правильно, хотя сам порой испытываешь страх от этого места, ни разу тобой не прибранного. Удивительное противоречие... Я навсегда отдала бы обратно свою свободу за возможность знать, когда именно оно зародилось. И почему мне так сложно было добраться до корня. Он почувствовал, как она взяла его руку в свои ладони. Несмотря на то, что ранее особа назвала его паразитом, она не брезговала касаться его, даже напротив – дотрагивалась с любопытством, бережно. Рассматривая как хрустальную вазу, блики которой искрились под лучами света. – Ты и лучины не зажжёшь, – прозвучал вердикт, и тепло прикосновений покинуло его. Внезапно листва вокруг вспыхнула как тополиный пух и целые сугробы явили под собой нечто заброшенное. Под образовавшимся слоем пепла обнаружились широкие звериные норы. Некоторые из них время плотно завалило ветками, какие-то вовсе осыпались и требовали усердия для проникновения внутрь. Но большинство, несмотря на состояние окружения, сохранило доступность к нутру. Он заметил под ногами один из немногих оставшихся в целости кленовых листков и поднял его. Влага поверх хрустящей глади была густой и неприятной на ощупь, но едва ли она могла сильно помешать горению. Он медленно покрутил лист за черешок и представил, как существование отмершей частички сводится к горсти пепла – как она растворяется в воздухе, подхваченная ветром, и оседает. Пищей.  Лист насилу истлел, а почерневшие остатки кусками опали на землю, выпуская длинные ленты дыма.  Ольха молчала так долго, что если бы не испускаемый ею жар, то можно было бы подумать о её внезапном исчезновении. Но спустя какое-то время она хмыкнула, словно сошлась на какой-то мысли, и направилась к ближайшей норе. Она подвинула один из гнилых корневых отростков, который загораживал ей проход, и без колебаний протиснулась вниз – в темноту. Задумчиво бросив ещё тёплый черешок на землю, он пошёл следом. Его пальцы растирали остатки гари, пока не впитали её полностью. Стёсанные стены сочились влагой, а воздух замер от прохлады. Шаги Ольхи замедлились, и в её правой руке вдруг занялся огонь, несильный, но его было достаточно для освещения. На мгновение показалось, что её сучковатая длань покрыта запёкшимися пятнами крови. – Я удивлён, что тебе нужен свет, – недоверчиво сказал он, проводя ладонью по зашевелившемуся вдоль стены корню. – Мне без огня будет трудно разглядеть важное, – едва слышно ответила она, словно боясь нарушить местную тишину, и медленно двинулась дальше. – Почему ты не хочешь показаться мне вся, раз ты существуешь? – корень под его рукой апатично повис, стоило сдавить его с малейшим усилием. – Рано ещё. – И всё же какая ты на самом деле? – Когда будет пора, узнаешь, – настояла она. – Ты-то о себе какого мнения? Он не получил ответа. По мере их погружения вглубь, коридоры становились шире, и всё гуще их покрывали толстые обеспокоенные коренья. Часто они цеплялись ветвистыми концами за незримую Ольху, желая задержать её, но она с лёгкостью отстраняла их от себя. Постепенно конечности становились всё больше похожими на лапы с растопыренными пальцами, и Ольха прилагала всё больше усилий, чтобы протиснуться через них. Вдруг она остановилась и вздохнула необычно, будто сдерживая возглас приятного удивления. Спутник, всё это время беспрепятственно следовавший за ней, пригляделся. Всюду он увидел малозаметные выемки, в которых плотно забились книги, демонстрирующие лишь корешки без подписей. Только Ольха поднесла горящую руку к бесценной находке, чтобы рассмотреть получше, как многорукий библиотекарь крепко схватил её, да так, что затрещали погрубевшие волокна на его лапах, и оттащил назад. Она на этот раз не оказала телесного сопротивления – это было бесполезно. – Перестань, – осадила она. – Ты сам меня впустил – уж изволь теперь расслабиться, даже если тебе неприятно. Её настойчивый голос впервые обратился не к нему. Неприятное чувство дрожью прошло по телу, но он унял его, сомкнув руки на груди. Корни, так рьяно защищавшие содержимое от гостьи, исконного обитателя будто не замечали. Будто его прикосновение к этим знаниям ничего не значило. Нервно поведя плечом, он подошёл к «полке», которая приглянулась Ольхе, и вытянул оттуда за корешок одну из книг наугад. Она раскрылась на его руках с ветхим хрустом, но текст страниц выглядел настолько отчётливым, словно был написан вчера... И вот сырой запах прошедшего дождя проникает через настежь открытое окно. Эта стойкая прохлада, которую не спутать с кратковременной свежестью, пришла на смену зною, возвещая о подступающем забытьи. Все готовятся к нему загодя: на покосившемся подоконнике скачут синицы, усиленно поглощая черствые крошки хлеба и пшено, а за горстью колотых орехов незаметно спускается белка и тут же скрывается с ношей в густой кроне дерева… Он хотел было пролистать несколько страниц вперёд – к действию – но что-то горячее опалило его плечо. Когда он дёрнулся от испуга, чужие пальцы сомкнулись крепче. – Читай всё, – тихо посоветовала Ольха, по-прежнему удерживаемая корнями. Тусклые глаза на мгновение нахмурились, но затем неуверенно опустились на книгу… за этим естественным ходом жизни наблюдать можно вечность, но у человека этой вечности нет… С этой мыслью сидящий за столом отрывает взгляд от окна и возвращается к записям. Воткнув перо в чернильницу, он перечитывает написанное и осторожно берёт в бледные руки деревянную шкатулку, чтобы сравнить её с чертежами. Он прощупывает обожжённую дыру на месте замка́ пальцем, закрыв глаза. Горелые зазубрины отверстия так сильно сбивают его с толку, что он, подперев подбородок кулаком, вновь возвращает порядком износившееся внимание к суете на подоконнике, чтобы прервать нескладное течение мыслей о предмете. Синица хватает зерно в клюв и глотает его целиком – раз за разом. Питательные элементы раскроются внутри, при расщеплении, и птица не оттягивает время, чтобы распробовать пищу на вкус. Она не думает о наслаждении, она просто поглощает до заданного предела, движимая базовым инстинктом, чтобы не погибнуть… Если бы даже кому-то при отсутствии ключей было необходимо получить содержимое шкатулки, почему сосуд в результате обожжён? Не только по краям отверстия, но и внутри? Хищник вскрыл скорлупу удачно, успев извлечь лакомство, или ядро сгорело настолько отчаянно, что не оставило от себя даже следа? Как бы там ни было, ключевой вопрос в другом. Сумел ли взломщик насытиться?        Заслышав приближающиеся шаги с улицы, он ставит шкатулку обратно на мягкую тряпицу и смотрит на гостя через крупные щели в двери. Повисает неуверенная пауза, прежде чем раздаётся стук.   – Заходите, – с настороженностью отзывается он, плотнее кутаясь в тёплое покрывало и с неким трудом поднимаясь с места.      Скрипучая дверь открывается, и внутрь, пригибая промокшие крылья, заходит полуптица – та, что из врановых. В её облике на первый взгляд нет ничего отличительного от сородичей, но когда она перехватывает посох левой рукой ближе к навершию, в глаза бросаются два частично сросшихся пальца. Хозяин лачуги слегка склоняет голову. – Рад знакомству, Верховная Жрица. – Мой визит вас не удивляет? – раздаётся искажённый птичьим горлом женский голос. – Полувороны должны были заметить моё возвращение. Признаться, я ожидал прихода кого-то из вас намного раньше. – В вас не видят угрозы, так что никто не явился бы с намерением прогнать, если вы об этом, – говорит она со вздохом. – Я знаю о вашей истории, Альд… Изыскатель… но пришла вовсе не за её завершением. Альд озадаченно хмурится, глядя в блестящие птичьи глаза. Сквозь утомлённость в позе и голосе Жрицы просачивается напряжение, которое легко принять за юношескую робость. Но она не отводит взгляд. И нервозность её кажется долговременной, судя по небрежности в уходе за одеждой, которая появилась некоторое время назад, – тому свидетельствовало состояние пятен. Можно было бы дать оценку и по здоровью оперения, но дождь смазал картину, склеив и растрепав бородки. Более держать гостью у двери он не может. – Тогда возьмите стул у окна, – мягко приглашает он Жрицу и направляется к камину, чтобы бросить в притихший огонь ещё дров. – Хотите чаю? – Нет, я… надеюсь, что мы договоримся быстро, – стушевавшись, она разувается, придвигает стул к столу и садится, стараясь не касаться пола мокрыми крыльями. – Ко мне нечасто приходят договариваться, – Альд хочет улыбнуться, но не может. Он поправляет обуглившиеся поленья, затем подходит к окну и, легким движением смахнув остатки птичьей трапезы с подоконника, закрывает ставни. Жрица не наблюдает за ним. Из сумки, положенной на колени, она достаёт тетрадь в кожаном переплёте и листает её, но не в поисках какой-то информации, а размеренно, словно пытаясь запомнить ощущения. Или собраться с мыслями.     Когда Альд садится на своё место и, переставив вазу с дикими розами в сторону, освобождает небольшой клочок относительно незанятого пространства на столе от царящего беспорядка, Жрица закрывает тетрадь и поднимает глаза. – Слышала, что вы собираете предметы, чтобы изучать их эмоциональное наполнение и историю. – В последнее время я больше склонен конструировать сам, чем изучать, – он нарочито безразличным движением накрывает шкатулку уголком облезлого бархата. – Вы хотите что-то показать? – У меня есть ценный артефакт, который… мне необходимо оставить здесь, – она просовывает руку в левый рукав, под которым раздаётся приятный металлический звон. – Это подарок, но даже при всём желании я не могу забрать его с собой.    Полуптица закатывает рукав повыше локтя, и на традиционном для полуворонов украшении в виде переплетений из тонких цепей во всю руку Альд видит пристёгнутый ромбовидный кулон – насыщенный, тёмный как кровь. Внутри отсвечивает знакомая глазу пентаграмма. Он поднимает удивленный взгляд. – Любопытные у вас знакомства. – Это одно из самых приятных, уж поверьте. Изыскатель с немого согласия берёт кулон в ладонь и внимательно его осматривает. На идеально гладких гранях не видно ни единой царапины или иного дефекта, а изнутри сочится тепло, не имеющее отношения к телесному теплу владелицы. Кажется, будто в предмете нет какой-либо пагубности, пока сам обладатель не наделит его таким свойством. Удивительная вещица… с большим потенциалом… если бы только можно было его раскрыть… – Вы им пользовались? Она отрицательно качает головой, вновь пряча кулон под рукавом. – Мы подошли к сути. Я не отдам вам его сейчас, но через два дня, когда я покончу с приготовлениями, он будет ваш, если придёте к поселению. Вернее, к тому, что от него останется. Альд пристально смотрит на Жрицу. Её внешний вид начинает обретать больше смысла, чем когда она стояла у двери. Страшно подумать, но он ничего не чувствует от услышанного. Более того – он не удивлён. – Это коллективное решение?    – Таково моё желание, а значит и желание всех полуворонов, – впервые в её голосе звучит ирония. – В этих землях все намерения сбываются на пути ко всеповальному обретению счастья. Он прислоняется к спинке стула, скрестив руки на груди, и вновь невольно возвращается взглядом к прикрытой шкатулке. – Нам не место здесь, – смягчается Жрица, стыдливо сглатывая послевкусие вырвавшейся желчи. – Я не вижу здесь никаких перспектив и сжигаю рукописей каждый раз всё больше, убеждаясь в их ненужности. Умом я понимаю, что в том нет ничьей вины, что можно было выбрать другой путь. Но сердцем… желаю открытого протеста. В обветшалом домишке воцаряется молчание, прерываемое лишь треском огня в камине. Жрица подцепляет когтем страницы тетради, впервые окидывая взглядом помещение с беспорядочным собранием различных вещей. Купленных, подаренных, найденных или изготовленных самостоятельно. Шкатулка с дырой может показаться среди них самой обыкновенной. – Почему вы вернулись, Альд? – спросила полуптица, остановив внимание на крупном частично собранном скелете грифа с оперением из металлических пластин. – Чтобы узреть очередной упадок, – блёкло констатирует он и бросает взгляд на вещь в руках сестры по несчастью. – Я могу забрать ваши записи? Вы, мне кажется, не можете решить, унести их с собой или нет. Жрица с явной охотой кладёт тетрадь на стол и надевает сумку на плечо, вставая. – Я приму подаренную вам вещь, ибо ценность в таких подлинниках немалая, – продолжает он и поднимается следом, опираясь о спинку стула. – Но вы уверены, что вам больше некому его передать? – Есть кому, – без колебаний отвечает она, обуваясь. – Но я не хочу с ним прощаться. – Отчего? – Боюсь передумать. С этими словами она поспешно закрывает за собой дверь. И навсегда исчезает из его жизни... Влажные удаляющиеся шаги всё ещё звучали в его голове, когда он вернул воспоминание на полку. Но руку с корешка не убрал. Он помнил эту недавнюю встречу, но в его мутных мыслях она не была полна деталями столь яркими, желанными. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул остатки дождливого воздуха, не ощутив привычного жгучего шипения, которым ему отвечала здешняя среда. От отсутствия сопротивления закружилась голова… Почувствовав какое-то волнообразное шевеление рядом с рукой, он нехотя взглянул на источник его вызывающий и отпрянул от неожиданности. Между застывших сетей кореньев из холодной земли в него неотрывно впивались бесчисленные голубые глаза – совершенно одинаковые и безмолвные. Он сделал шаг в сторону, и все они как один последовали взглядом за ним. Смотрящий, наконец, нашёл его достойным своего пристального внимания? Или увидел в нём угрозу? – Я здесь такой же посторонний, как и она? – глухо спросил бледный огонь, кивнув в сторону тепла от Ольхи, почти выбравшейся из онемевших конечностей. – Попрошу, – возмутилась она с усмешкой в голосе. – Я здесь- – Молчи, – перебил он её, не сводя взгляда с наблюдателя. – Я не хочу уходить. Я… чувствую… это. – Чувствуешь? – она сдавленно засмеялась, даже не подумав выполнять требование. – Станет ли для тебя открытием, что шевельнувшееся в тебе чувство не от тебя исходит? Глаза в стенах пещеры зажмурились, и земля с влажным хрустом покрылась глубокими трещинами, из которых просочились тонкие белые нити. Разбитый лик перестал подавать какие-либо признаки сознания, а бледный сгусток огня обернулся в сторону нахалки. Он глядел на источник раздражения с непостижимым доселе желанием испепелить его. Он хотел, чтобы от единственной видимой его глазу путеводной руки не осталось даже угля, который мог бы напитать здешнюю почву. Он так упивался исходящей от Ольхи тишиной, вызванной, по его мнению, страхом, что даже не сразу заметил, как медленно оформился её скрытый облик: из обугленных сплетений нагих веток легко складывался человек, женщина даже, нутро которой издавало слабые потрескивающие звуки, как в покинутом костре. Левая рука её выглядела длиннее правой и практически полностью расплелась. Но привлекала всё внимание, конечно, не эта очевидная древесность всего строения. А широкая пасть вместо головы, в чьей полости клыков было не счесть. Ольха гулко хихикнула, явно заметив недвусмысленную перемену в мерклом взгляде напротив, и потушила огонь в своей руке. В полной темноте он бросился прочь от осязаемого хищника. Поначалу он бежал наугад, но скоро темнота рассеялась и впереди забрезжил выход. Тут, на поверхности, застеленная пеплом земля сливалась с наступающим туманом, тропы́ больше нельзя было разобрать, и нерадивое Пламя мчалось не разбирая дороги в мнимой надежде скрыться, раствориться в родном лоне, которое его силами успешно превращается в мягкую гнилую постель. Скоро его ноги стали по щиколотку утопать в перегоревших остатках листьев. Целые сугробы лежали между деревьев, и чем дальше стелился путь, тем чаще и выразительнее из рассыпчатой золы формировались кричащие образы, вопль на лицах которых застыл за мгновение до того, как прозвучать. – Куда ты заторопился? Ольха так внезапно появилась в тумане перед ним, что беглец едва не столкнулся с ней.  Останавливаясь, он заскользил по земле и в падении махнул рукой – клубы пепла в то же мгновение взметнулись следом, и из перемежающихся серых теней в сторону Ольхи обрушился едва уплотнённый всадник в латных доспехах. Рыцарь триумфально вскинул копьё перед смертоносным ударом прямо в пасть загостившейся дамы, но клыкастое дерево как кнутом обхватило вооружённую руку расплетённой конечностью и сбросило его с лошади. Пламя с ужасом глядело на то, как по кускам проглатывается случайно сотворенный им защитник. Когда от новоявленного рыцаря осталась только голова, Ольха подняла её, но насыщать ею свой желудок не стала. Она приподняла забрало и, просунув вновь зажжённую руку, крепко ухватилась за что-то внутри. Голова полностью осыпалась и явила белесого тонкого червя, зажатого в ладони как в тисках. Тельце его покрывалось множеством длинных лапок-волосков, способных протиснуться куда инстинкт пожелает. – Гляди-ка, – почти с нежностью произнесла Ольха, будто осматривая своей безглазой «головой» извивающуюся находку со всех сторон. – Как омерзителен твой отпрыск. А знаешь, что ещё омерзительнее? Она подошла к одной из безмолвно кричащих фигур, и, разбив второй рукой её голову, достала ещё одного паразита – точно такого же.      – Довольно! – он брезгливо дёрнулся, когда в его голове что-то беспокойно закопошилось, и поднялся с земли. – Всё поёшь о моём вредительстве, а сама провоцируешь его проявления. – Твои порождения пустили корни в здешней почве задолго до моего прихода, – Ольха раздавила обоих червей в руках, и они, поглощённые огнём, опали на землю однородным пеплом. – Я лишь дала их экзальтированной сути расцвести над поверхностью, чтобы ты сам их увидел. Страх и гнев человека, с одной стороны, слепят, но в то же время заставляют его взглянуть правде в глаза – это время плодов, которые тебе давно пора пожинать. – То, что я вижу перед собой, тоже является правдой? – он окинул её взглядом на грани отвращения. – Какая ты на самом деле? – Какая угодна твоему ви́дению. Возможно, ты не наделил бы меня столь внушительной пастью и прочими преувеличениями, приди я раньше. Лишь одного факта твоя интерпретация не изменит: моего вмешательства в твою истлевающую идиллию… Увы, иногда люди не способны справиться со своей бедой самостоятельно – то ли болезнь давно запущена, то ли сил уж никаких на дальнейшую борьбу не остаётся. И тогда они просят помощи. Вкладывают в чужие руки ножницы. Альд уже неспособен разобрать, где шов, вдоль которого тебя нужно отсечь, я же… почти осязаю его. И для аккуратности разреза мне нужно понимать больше, – она медленно надвигалась в его сторону, но он и не собирался бежать. – Ты ведь не помнишь своё появление? – Не опрометчиво ли просить посторонней помощи в таком деле… – он отстранился от руки, что она протянула к его голове.  – Это рискованная игра, безусловно, – она опомнилась, и касания не состоялось. – Если вдруг отрежу лишнего, эта ошибка будет вынужденной. Но поверь мне… – она совсем близко склонилась к нему, – …я сделаю всё, чтобы потерь было как можно меньше. Как змей она обвивалась словами вокруг его спутанных мыслей. Никто не помнит своего рождения, ибо никто не рождается по собственному волеизъявлению. Но должно же быть обоснование тому, по какой тропе он шёл до этой встречи? «Я знаю о вашей истории… но пришла вовсе не за её завершением»… Полированные перья на старом скелете блестят от рыжего света в камине. Когда-то он клевал скрюченным клювом своего хозяина, поторапливая с очередным письмом, чтобы скорее унести получательнице в лес… Далеко за пределами тесной городской комнатушки… туда, где жили отчуждённые полувороны и отваживали от внешнего мира это сокровище… свою очередную пешку... …почему же до сих пор так больно жжётся туман… Давящую тишину прервала дрожь под ногами – вмиг белое пламя и Ольху разделили уже знакомые им корневища, с силой прорвавшиеся сквозь землю. Каждый отросток от мала до велика оканчивался полноценно оформленной лапой, но лишь одна из них – самая крепкая и высокая – сжимала в коротких пальцах око, спокойно озирающееся по сторонам. Когда оно вновь уставилось в поднимающегося на ноги паразита, свободные лапы закопошились в развороченной земле и достали зарытые в недрах книги. Ольха, легко перебравшаяся к собрату через заросли с помощью цепкой руки, с нескрываемым любопытством глядела на преображающееся окружение. – Ты что-то ещё хочешь напомнить мне? – едва слышно произнёс он, опуская взгляд на раскрытую книгу, которую положили прямо перед ним. Он хотел было наклониться к ней, чтобы окунуться в содержание родного почерка, но внезапно корешок книги лопнул, и через него, узурпируя скомканные страницы, распустился бумажный цветок, отчётливо напоминающий розу. Её лепестки приятно пахли чернилами и новой бумагой, но постепенно стебли и листья делились, разрастались, пока книга не деформировалась для восполнения деталей изуродованного визуального образа. Растение напиталось влагой и, туго изогнувшись, окрасилось в тёмный красный… как глубоководная водоросль, которой никогда не достаёт солнечного света. Будто в такт перемещению тяжёлой толщи воды, оно размеренно колыхнулось в сторону, и все книги, что удерживали в руках корневища, одна за другой разорвались и выпустили из себя водоросли всевозможных бордовых и красных видов. Совсем скоро они уже покрывали собой все незанятые пространства, являя глазу растительное разнообразие морского мира. Ольха охнула и схватилась за плечо, где одна из ветвей дала выразительную трещину и позволила расцвети розе, положившей начало подводному саду. На этот раз она явила себя в истинно природной красоте и вовремя остановила рост. Пламя, ощутив почти болезненное влечение к растению, обхватило его стебель, и корни податливо отошли от «почвы». Потухший взгляд утопал в красных переливах бархатной поверхности. О, этот экземпляр наверняка понравился бы его пассии. Её так огорчало, что люди своим отношением опошлили плод самого роскошного цветения, но сие досадное обстоятельство, казалось, только подпитывало её любовь к колючим созданиям.   – А ты тот ещё лжец, Альд... Задумчивый голос Ольхи выдернул замечтавшееся пламя из почти осязаемых объятий. Она задумчиво потирала раненое место. – …но будь по-твоему, если такой порядок тебя устроит.             Он опустил взгляд на розу, поглаживая её языками огня, но вдруг на лепесток опала прозрачная капля и прожгла его насквозь. Вздрогнув, он опустился на землю и прижал цветок к себе. Ольха подняла голову к усиливающемуся дождю и подставила ладонь под капли. Не много времени понадобилось, чтобы набрать нужное количество и залить себе в рот. Когда оттенок вкуса раскрылся в ожидаемом ключе, она вздохнула. – Пойдём поищем место повыше, – она зацепилась за ответвление в корне и протянула руку собрату. – Идём, пока твоими слезами всё не затопило, – позвала она настойчивее, так как он не намеревался сдвигаться с места. – От кого ты мне предлагаешь прятаться?– его голос прозвучал настолько глухо, что Ольха спустилась и скрестила руки на груди, внимая. – Мне не вернуть то, что подверглось моему осквернению, как бы я ни желал удержать этого давно изъеденного временем, но желанного призрака… Я и сам превратился в его подобие, следуя за ним, хотя давно не знаю его настоящих прикосновений и хожу по кругу… Кажется, всё это время я упускал только грядущее, – он отнял от себя испещрённый жжёными дырами бутон и медленно покрутил его за стебель, болезненно глядя на то, как иссыхают и блекнут лепестки. – Я не желаю быть раскроенным тобой по частям, как бы того ни заслуживал… поэтому возьми меня целым… Он опустил руку с воспламенившейся розой на колени. Белесый огонь тихо перекинулся на водоросли, на зыбкие скульптуры, мягко очищая поверхности фундаментальных структур от сорняковых наростов. Ольха, наблюдая долгожданный результат, подошла к поникшему Пламени Ипохондрии и заметила выпавшее из его руки крупное семечко. Дитя, пожелавшее вернуться в утробу. Осталось лишь поглотить его, чтобы оно родилось на новом месте… Едва она успела обнять тёплый зародыш, как одна из лап отца леса обхватила её за пояс и подняла на уровень ока, по-прежнему свысока наблюдающего за происходящим. Вокруг него уже кипела работа: лапы обламывали сухие ветви с деревьев, книги, в огромных количествах вынимаемые из-под земли, сортировались по времени и значимости и помещались обратно в расчищенные и расширенные норы. – По душе хозяйничать, правда? – понимающе засмеялась Ольха. – Породи, мой друг, в следующий раз более практичного помощника. Иначе твоя жизнь снова превратится в мучение. Древесная ладонь обхватила гостью поудобнее и аккуратно раздавила её. Среди обнажённых деревьев неравномерным хором растеклись и зашелестели голоса. Хорошо знакомые и давно позабытые, ласкающие слух и закаляющие терпение, поощряющие тягу к новым знаниям и понуждающие к отказу от них. В осеннем лесу, где за каждым деревом прячется тень многочисленных проступков и потерь, никогда не настанет настоящей весны. Здесь никогда не запоют певчие птицы, не зашелестит свежая зеленая листва, обласканная лучами солнца. Стремление к тишине порой приравнивают к гордыне, но его умеренное проявление позволяет отсекать лишнее в попытках проникнуть в материи, лежащие за гранью регулярных рутинных взаимодействий, которые обществом обозначены как необходимые. Тем временем хозяин никак не препятствовал процессу горения, коего здешние леса от роду не видели. Он брал языки пламени в лапы, насыщая ими зрение и пропуская их вместе с питательной золой сквозь пальцы. И впервые за долгое время получая удовольствие от единения с собой. *** Поедательница осторожным движением вынула изо рта Альда сгусток белесого пламени и тут же протолкнула его целиком в своё горло, проглатывая. Когда тепло опустилось ниже груди, она судорожно вздохнула и зажмурилась. Сытный ужин кружил голову, и ей пришлось опереться о постель, чтобы удержать равновесие. Никакое вино так не пьянит, как ипохондрия многолетней выдержки. Чистейшая, терпкая настолько, что затрудняет дыхание. Переборов недомогание, она взяла свечу со сломанного стула, приставленного к постели вместо тумбы, и склонилась над спящим человеком. Его умиротворённое лицо не выказывало прежнего напряжения или беспокойства. Он не вздрогнул даже тогда, когда его лязгающая при каждом движении птица опрокинула стопку книг в намерении устроиться на жерди поудобнее. Поедательница едва заметно усмехнулась, убирая с его лица липкие от пота волосы. Вероятно, она выиграла для него какое-то время. Возможно, его даже хватит до намеченного конца.  С трудом заставив себя отстраниться, она поднялась и поставила свечу на стол. За дверью ещё царствовала глубокая ночь – и безлунная, судя по тьме, просачивающейся через щели в ставнях. Поедательница поправила на себе рубаху и, наспех собрав волосы в косу, подложила в печь дров с расчётом до утра. Жердь с пернатым почтальоном отправилась в более свободный угол, а когда рухнувшая стопка вернулась на место, женщина села за стол фиксировать в подготовленной тетради первые оттенки съеденного Пламени. Ведь нет никаких сомнений, что это будет первое, о чём её спросит выздоравливающий, когда очнётся.