Том спешит на помощь! #tomarry_week

Новый год. Всегда дерьмовая дата. Зато подарки превосходные. Зажатый в углу полудурок маглорожденный. Никто не знает, включая близкий круг. Да Том и сам не знал, что это случится. За досадным неимением кляпа, в рот мальчику поместился кулак его сломанной руки. Другая, левая, топчется каблуком Риддла. Ать-два. Ать-два. Он деформирует лицо того, заставляя губы окаменеть кольцом вокруг запястье, удерживая кулак внутри. Лёгким движением мальчик взмывает в воздух, повисая на треугольнике своего локтя под потолком. Ноги превращаются в две тонкие, совсем как тканевые полосы. Том дёргает их двумя руками вниз, отпускает, и те задорно заворачиваются вверх трубочками. Том не просто считает, он уверен в своём благородстве и честолюбии. Почти всегда эти понятия совпадают с линией выгоды. Сейчас его желание справедливости вопит о том, что потеря репутации обаятельного старосты не стоит поддержания. Мальчик — жертва. Мальчик уже мертв. Умер в секунду, как попал в глаз Эвансу камнем во время матча. Да, идиота отстранили. Да, Гарри доиграл, пусть и с залитым кровью лицом. Ему всегда шел красный, Том знал. Зазря попал на Слизерин. Грязный, мерзкий. Тому даже не пришлось ловить, жертва сама караулила его в углу, предъявив гомосексуальные наклонности как оскорбление. Как раз это и оскорбило. Будто Том способен так легко…оскорбиться. В мыслях у мальчишки был глубокий пубертат. Семнадцать лет, по мнению Тома, не тот возраст, чтобы пытаться нырять к русалкам, лишь бы увидеть обнаженный бюст. Не тот возраст, чтобы хранить в воспоминаниях лодыжки почти каждой женской особи, включая учителей. Не тот возраст, чтобы прощать грубое отношение. — Что ты сказал той милой рыжеволосой? Не напомнишь её имя? Мальчик тихо рыдает и мычит. Том переводит взгляд на стоящий в штанах висящего член. Самый настоящий образчик глубокого мазохизма. — Стоит ли мне позвать её? Показать, почему ты был так груб? Чего тебе в самом деле не хватило? Сколь сильна твоя перверсия? Том трансгрессирует член в красивый новогодний леденец. Медленно. Мальчик пытается прыгать ногами, и два шарфика мерно покачиваются в такт вою. — Может в тебе всё же что-то есть, да? Сантиметр за сантиметром он раздвигает оледенцованную площадь. Вверх, до пупа. Снова заглядывает в сознание мальчишки, продевает свою руку в его, разломанную. Тот плачет и плачет, пока Том насильно расстёгивает пуговки рубашки не своей рукой. — Немного сахара. Красного и белого. Смотри. Том хватает мальчика за затылок и тянет голову вбок и вниз. После умиленного похлопыванию по щеке, мальчик, всхлипывая и хлюпая слюной от упертого меж челюстями кулака. Красный сменяет белый, после кожа начинает сужаться, ломая в себе таз, сжимая органы. Те, лопнув, окрашивают захлёбывания в розово-красный. — Ты эпилептик? Мальчик трясётся, дополняя разводы слюны пеной. Ну что за прелестный подарок. Чудный, чудный день.

***

В коробке на столе гостиной Слизерина лежат десятки карамельных человечков. Том мешает свой черный чай одним из них, держа плоскую ногу. Гарри подбирается сзади, откусывая человечку карамельную голову, когда та оказывается в поле досягаемости. Том внимательно разглядывает выздоровевший глаз, совсем не раздражённый. Гарри с чего-то кажется, что в черноте и сдержанности мелькает удовольствие. — Твоя карамель на вкус как бифштекс.