Буря в моём стакане

      Прихожая встретила его мерцающей под потолком лампочкой, двумя парами чужой обуви и звенящей под ногами ложкой. Подумать только, как мало нужно человеку для счастья - разуться, шапку закинуть на верхнюю полку прихожей, прыгнуть в свои тапочки, потом только вжикнуть молнией вниз и сбросить куртку наконец-то на крючок. Постоять секунд двадцать, найти в себе силы после поднятия на четвёртый этаж сделать ещё пару шагов до заветной двери, за ручку нетерпеливо дёрнуть и влететь в старенькую комнату. И главное – на диван упасть без сил. –Ну чего ты, Петров, как старикашка, всего лишь восемь лестничных пролётов. –Да ну я на тебя посмотрю после колледжа и получаса в душной маршрутке.       В глазах Смирновой, прислонившейся к косяку с облупившейся краской, пляшут весёлые искорки, а на губах улыбка такая гаденькая, что Антону хочется подушкой ей по лицу зарядить от такой вредности. Но в следующую секунду та сдаётся, приподнимая руки в примирительном жесте, и, пробормотав что-то про "пять минут боевая готовность", упархивает на кухню обратно. Он сует себе в карман зажатый между пальцев потрепанный билетик общественного транспорта.       Вот теперь можно перевести дух. Он поднимает голову, зажмуривает глаза от итак тусклого света жёлтой-жёлтой лампочки, и шумно тянет воздух носом. Потом резко глаза открывает, всматриваясь в старенький потолок. Тот весь в разводах еле заметных, явно красили-белили его давно, но в целом - состояние сносное. Переводит глаза на такие же жёлтые, как и лампочка, обои, в узорах витиеватых, как раньше любили клеить. Когда он уставший или пьяный, любит отвернуться к стене аккуратно и выводить пальцем указательным линии, точь-в-точь узоры эти повторяя. В углу над темной дубовой дверью с заевшей ручкой они немного отходят, оголяя серые стены бетонной коробки, там же и маленький паучок сидит на своей паутине, сидит каждый день, и почему-то Антону думается, что скучает. Пауки вообще умеют скучать? Вряд-ли.       Он чувствует пружины под собой, когда чуть приподнимается на диване стареньком, знаете, те самые, с большими жёсткими подушками в комплекте. Всматривается в своей отражение в стеклянной дверце напротив - он не уверен, что она вообще открывалась за последние десять лет, стенка эта огромная, во всю стену практически, стоит здесь столько, сколько он вообще помнит эту квартиру. Кажется, она застала ещё деда Харитона молодость. В ней и книжки, и коробки от конфет с иголками и нитками внутри, и рецепты бесчисленные, написанные от руки. Там и брелки старенькие, объемные, с котятами, и открытки, обычные и музыкальные, и домики из спичек самодельные, и, Антон уверен, что сто рублей, если поискать, там тоже найдутся.       Посередине комнаты столик простенький стоит, на котором уже скатерть голубая постелена, большая, расписная, с зелёными нитками по краям. На ней пока что только салфетки квадратные стопочкой покоятся, но они один хер никогда и никому не помогают. –Антон!       Антон не думает, что он найдет в себе силы ответить, а тем более подняться. Антон, если честно, вообще не думает, но долг зовет, как говорится, и как джентльмен девушек он одних в беде не оставит, это уж точно. Он нехотя отрывается от старого пледа, постеленного поверх дивана, и шаркает по направлению на кухню, сонно хлопая уставшими глазами. Скучать ему не дадут уж точно - Полина встречает его на кухне, в пол оборота повернувшись у раковины, строгим взглядом смеряя, пытаясь перекричать воду льющуюся: –Антон, тарелки отнеси! -она отворачивается обратно к посуде, но, чуть подумав, поворачивается обратно.- И компот с балкона возьми, налей в фужер!       Антон человек простой: ему говорят – он делает. И предпочитает он это делать быстро. Подхватывает стопку тарелок аккуратных, беленьких, только одна отличается каймой золотой, и фужер узорчатый с открывашкой захватывает тоже. По дороге чуть не сбивает спокойно шедшую обратно на кухню Катю, которая шипит что-то про осторожность, а Антон в ответ только бросает спешные извинения. В комнату под посиделки выделенную залетает, на столике тарелки быстрыми движениями раскладывает, да проходит дальше по комнате к балкону. Поворачивает и тянет на себя ручку, когда его обдает прохлада осенняя ледяным сырым дыханием. Около окна пепельница стоит пустая, коробки поодаль от двери все вскрытые, навесной шкаф с банками, жёлтый такой. Абрикосовый, гадость то какая(а вот Бяша ему бы сейчас за такие выражения по лбу дал), земляничный, вишневый. Банку вишнёвого подхватывает, молясь всем богам, чтобы о порог не споткнуться и не разбить. Не разбивает. Открыть без происшествий удаётся, налить тоже, никто не пострадал. Заботливо ставит трёх литровую на пол, прикрывая крышкой, изувеченной от открывашки.       Дверь распахивается, и Антон дергается испуганно, голову поворачивая: но это всего лишь Бяша, раскрасневшийся, довольный, с улыбкой на лице широкой. И думать о том, что ожидал Петров совсем другого человека, не хочется совсем.       –Здорово, Тоха!       И шапку свою огромную снимает, нелепую до ужаса, оранжевую. Антон улыбается тихонько, кивает в знак приветствия.       –А Ксюша где? -он подходит ближе.       –Да там пробки, сам знаешь, на, мы разминулись как-то, я с работы, она с учёбы, но скоро должна подъехать. Маякнуть должна, я встречать пойду.       Петров кивает снова, и Бяша разворачивается, возвращается в коридор, чтобы снять верхнюю одежду. Вот уж какая пара его правда удивляла – Сеня была младше их на пару лет, и, пока все уже по колледжам и работам, она только заканчивала 11 класс. Антон с ней первый познакомился, было это два года назад, в их с ребятами десятом и в её, Ксюшином, девятом классе, та дружила с Олей. Он часто видел её лицо на доске почёта ещё в школе, но значения не придавал, пока знакомое лицо не увидел на их кухне одним зимним вечером. Ну, слово за слово, оказалось, что та не только Олю знает, но и с Полиной пересекается у одного преподавателя – вот только Полина на скрипку ходит, а Ксения на фортепиано. И с Алисой – девочкой, которая когда-то давно Антону очень понравилась, но общение у них особо не сложилось, её вообще мало кто понимает – тоже знакома. Правда терпеть, как она говорила, её не может.       Уже через неделю Сеня у них ночевала опять, а Игорь вместе с Пятифаном зашли утром, чтобы Антона с собой прихватить. Ну, входят они в дом, никто на стук не отвечает, дверь открыта. Рома к Антону, а Бяша на кухню зашел – ну, и увидел там её, Ксюшу, растрёпанную, сонную, с неаккуратной гулькой темных волос на макушке. И понятно, что было дальше – он заворожен и покорён, все разговоры об этом, злой Рома, обещающий за ещё один подобный диалог в духе "Что мне делать, пацаны?" оторвать Бяше язык или ещё чего. А Ксюша что? Ну Ксюша и всерьёз не воспринимает, лишь смеётся звонко в ответ на букеты, явно думая, что это какая-то глупая шутка очередная, Антон слышал по вечерам, как они с младшей Петровой об этом болтали.       А потом в один день что-то перемкнуло у обоих – и никогда они не сознаются, что именно произошло, но с того момента началось "Мы с Тамарой ходим парой", только не с Тамарой, а с Ксюшей Талалаевой, будущей медалисткой и гордостью школы, и где это видано вообще, чтобы она с "хулиганами" водилась? Каждый учитель почему-то считал своим долгом это упомянуть, каждый считал своей прямой обязанностью девочку обезопасить от дурного влияния и на истинный путь поставить. А девочка тоже не пальцем деланная, послала всех к чёрту, каждый день у директора за хамство отчитывалась и твердила, что волновать их не должно, с кем и как она общается. Бяша тогда переживал страшно, что у неё, Ксюши, медаль слетит, но та лишь улыбалась загадочно, в лоб его целовала и уверяла, что всё нормально будет. Медаль таки слетела, но сколько у Ксюши не спрашивай, всегда говорит, что ни капли не расстроена. Что ей дороже поцелуи в подъездах, чужие варежки на руках и горячий чай ей принесённый специально в термосе, чем дурацкая корка.       Антон её, честно говоря, полностью понимает и поддерживает.       Он проскальзывает на кухню, и Полина, по телефону с кем-то разговаривая, до жути ему свою маму напоминая в такой позе, не глядя указывает ему на кухонный стол. На тарелках выложены аккуратно огурцы, колбаса трёх видов, помидоры, сыр, бутерброды с шпротами, и Антон облизывается машинально, на что получает угрожающий взгляд от Полины – она же вроде только что в другую сторону смотрела, нет? Неважно, он послушно забирает и в комнату обратно идёт. А Полина отворачивается дальше к плите, и варит она, видимо, макороны.       Антон смотрит на Бяшу. Бяша смотрит на бутерброды. Но Антон их без боя не отдаст, поэтому одного грозного взгляда достаточно, чтобы Игоря приструнить и поймать его разочарованный вздох.       –Вечно ты, Антошка, всю малину портишь, на. Могли бы по-тихому вместе заточить, но нет же....       Антон глаза закатывает, но улыбается глупо, а Бяша улыбается в ответ, подмигивая. В дверь звонят, Петров подрывается, и внутренности замирают, но это всего лишь Ксюша. Да-да, привет, подруга, аккуратно, лужу уже натоптали, тапки где достать знаешь, возмущенная болтовня Бяши, что она ему не позвонила и он её не встретил, и задорные ответы, что пока его дождешься – состаришься. Ксюша - счастливая, полная любви, и никакой 11 класс ей в этом не помешал.       Ксюша в нос Игоря целует, а Антон прошмыгивает мимо влюбленных на кухню опять, но, видимо, только за тем, чтобы нарваться на ещё одних таких же: Полина упирается поясницей в столешницу, а Катя гладит её по голове, гладит и целует.       –Боже, ну нигде от вас не скрыться.       Морозова аж подпрыгивает от неожиданности, а Смирнова оборачивается на него медленно, и если бы взглядом можно было убивать, поверьте, Антона бы уже здесь не было.       –Петров, а тебя не учили, что перебивать кого-то – невежливо? -она хищно скалится, но Полину отпускает легким движением, деловито разворачиваясь всем туловищем.       –А, ну да, вы же здесь такими важными вещами заняты. -он закатывает глаза.       –Не завидуй.       И даже не поспоришь.       О Полине и Кате он узнал даже слишком давно, ещё в школе. Сначала была едкая вражда, полная скрытых слёз и истерик, потом очень неловкая и полная чувства вины и долга дружба, а затем была любовь. И она перекрыла собой всё, что было до этого, перекрыла любое неправильно брошенное слово и неаккуратное действие.       Катя в глазах Полины всегда была множеством прилагательных – избалованная, грубая, надменная, противная, злая, ядовитая, и так далее, и тому подобное. Избалованная со временем переросло в "не долюбили", грубая – в "защитная реакция", а всё остальное – в "отчаянная". И уже не хотелось фыркать на её появление, не хотелось сжимать кулаки от несправедливости и злости едва завидя блондинку.       Полина в глазах Кати всегда была – красивая, милая, безупречная, нежная, идеальная. Она и на скрипке играла, и всем учителям и мальчикам нравилась и внешностью, и характером своим кротким, добрым. В общем, была такой, какой точно не будет дело до неидеальной Смирновой, которая не примет её дружбу даже под дулом пистолета. Поэтому выбралась привычная тактика: не можешь получить то, что тебе нужно – уничтожь, унизь, растопчи. Были и жвачки в волосы(какое клише), и дёрганье за одежду, и на весь класс грязные-грязные слухи, а потом случился выпускной из девятого – и пьяная Смирнова рыдала на плече у Полины безутешно, прося прощения, умоляя дать ей шанс. А Полина лишний раз и не думала – уже знала ответ.       Потом случились и первые до ужаса неловкие, но очень успокаивающие объятия, спустя некоторое время случились поцелуи робкие и неуверенные, потом прогулы уроков в школьной кладовке, и держания за руки под ободранными школьными партами. А после школы Смирнова переехала в квартиру Морозовой, и стала она называться гордым словом "наша". Полина музыкальную школу таки закончила, репетиторством на дому занимается и выступает в местном ДК часто, всех туда приглашая. Катя, хоть и имеет большое состояние, все равно учится дальше пошла, с Антоном в один колледж. Только если Антон на дизайн пролез по головам на бюджет, то Смирнова на платное гордо взошла на своих каблуках. Так и живут.       –Ну так чем помочь-то?       –Помог бы ты тем, что посидел бы в комнате пару минут, а теперь вон, пиво на стол неси.       Катя указывает на огромный пакет, Петров вздыхает – и в следующую секунду уже тащит его по коридору, пока по стеночке рядом проскальзывает Ксюша, чтобы взять стаканы и, видимо, тарелку огромную с каким-то салатом.       Следующие полчаса пролетают незаметно, Катя выставляет бутылку дорогого вина, своего любимого, Антон как обычно шутит, что ей 50, а Полина отвешивает ему подзатыльник. Бяша пытается открыть пиво глазом, Ксюша сквозь возмущение и попытки отобрать бедную стеклянную бутылку хохочет, а когда все усаживаются, Антон уже перестаёт считать бокалы и бутылки. Он почему-то срывается – и мешает все подряд, вино, шампанское, коньяк, и дешёвые коктейли в банках.       А потом находит себя на пустой кухне, глядя в одну точку перед собой. Он бездумно сжимает в руках стеклянную бутылку с разноцветной этикеткой, пытается вглядеться в завитки потрёпанных штор, но взгляд не имеет возможности сконцентрироваться. Бутылка ставится на пол, а руки опираются на деревянную столешницу, будто бы на единственную удерживающую его опору. Антон делает два шага, чтобы подобраться к холодному подоконнику и отодвинуть эти пляшущие перед глазами кружевные шторы в сторону. Крайнее окошко плотно закрыто, но по воющим надрывам ветра снаружи Петрову кажется, что сейчас оно вылетит лёгкой стекляшкой под натиском бури и кухня погрузиться в наступающую городу на пятки зиму. Он оглядывает двор внизу пьяным взглядом. Скользит глазами по тротуарным дорожкам и чужим потухшим окнам. И за углом соседнего дома замечает вдруг до боли привычный силуэт. И совершенно крошечный огонек сигареты, за который взгляд машинально цепляется, прилипает. И, кажется, моментально трезвеет, чувствуя, как сердце заходится в бешеном ритме, как стучит кровь в висках, как в животе закручивается необъяснимый узел из страха, тревоги и тоски. ***       Он стоит за углом, нервно вглядываясь в жёлтую лампочку самого дальнего подъезда. На ботинках - свежая, мокрая, противная грязь, кусками прилипшая к толстой подошве, морось противно бьёт в лицо, ненавязчиво, но достаточно, чтобы взбесить его. На бетонной стене перед ним – привычная нецензурная брань и ёмкое – "Цой жив".       А жив ли Цой? Вот для Ромы – нет, что бы он там не орал после бутылки водки. Цоя он не увидит никогда, тогда как можно утверждать, что он – жив, что он есть, что он был?       Это как сесть на привычную 141 маршрутку, и вглядываться из заляпанного окна в лица спешащих прохожих, параллельно пытаясь скрыться в толпе и проехать зайцем. Какая-то бабушка с округлым лицом ведёт внучку домой, с пакетом конфет в руках, шоколадных, на развес. Вот женщина молодая, в зелёной кожаной куртке, на эту самую маршрутку летит, буквально, по грязному асфальту на высоких каблуках шпильках, чудом не переломав себе ноги. И дед вот, на соседнем сиденье, прежде чем Рома уступит место женщине в зеленой куртке, что-то пробубнит недовольно про налоги и высокие цены на проезд. Смотреть, как за окном грязно-рыжие дома промышленного района в девять этажей сменяются серостью пятиэтажных хрущёвок. Или как здороваться сейчас с соседкой Полины с пятого этажа, которая одаривает его скептичным взглядом - видит дымящуюся сигарету в руке, наблюдает эту картину явно не в первый раз, но делать нечего, здороваться придётся, тебе же у нас, Пятифан, как мёдом намазано.       Всех этих людей для Ромы – нет.       Антон вот – есть.       Он тушит сигарету.       Он знает, что Антон есть. Он знает, что Антон будет, потому что об обратном думать себе не позволяет. Как это - Антон и не быть? Что, совсем без его этих толстых тетрадок, исписанных на кухне у Морозовой, когда все уже спят глубокой ночью, а Антошеньке ненаглядному приспичило взяться за ум и, соответственно, за учебу? Без душевных разговоров на балконе, куда Петров за ним увязывается, хоть и не курит (ну, или почти). Без Антона – значит, нагло не выдыхать ему в лицо дым, наблюдая за тем, как он морщится и цокает. Значит, без заливистого смеха, когда они с Игорем в который раз решают петь Летова, а дамы только глаза закатывают. Без отчаянных касаний в коридоре и просьб задержаться. Без, без, без. Нет Антона – это сплошные "без". Без Антона – значит, жизнь, но неполная, неяркая, блеклая и бессмысленная.       Интересно, Антон считает так же? Такая ли бессмысленная его жизнь без Ромы?       У Антона, вон, кое-как выбитый бюджет в единственном в городе колледже по направлению "дизайн" и тройка в аттестате по физике. У Антона жизнь играет красками, потому что он научился их видеть. И приносить их в жизни других. У него полная семья, пусть и не идеальная. Младшая Петрова уже не такая малявка, как раньше. Родители у него вечно скандалят, очень устают, но они есть и они правда стараются. Они любят. У Ромы - только мать, которая твердит, что всегда будет рада его видеть, но в душе желающая запереться в квартире и никого туда не впускать, тем более его. Он знает, он не осуждает, поэтому не приходит. Правильно всё-таки говорят, сытый голодного не поймет.       У Антона, в конце концов, есть Полина, есть Катя, есть Бяша. У Ромы, по ощущениям, только он.       Он сам не знает, как так вышло. Просто в один момент понимаешь, что вот оно, причина не ложиться спать, причина, почему на следующие посиделки прийти хочется. Понимаешь, что не можешь рассказать остальным того, что можешь рассказать ему: Полина тонет в жалости и сочувствии к другим, Бяша просто не может понять или увидеть некоторые вещи в силу своих принципов и укладов в голове. Катя вот, всё понимает, но под её тяжёлым взглядом сложно свободно вести диалог. Она - настоящий мотиватор, кто бы что ни говорил, её прямая функция это побуждение к действию. Но иногда нужно, чтобы человек просто выслушал.       Петров слушает. Сосредоточенно, не тратя время на нотации, строгие взгляды, на ненужную жалость, на попытки понять все от и до. Он принимает всё так, как оно есть. Вместе с проступившей на лбу испариной, с губами, напряжённо сжатыми в тонкую линию, с рефлекторно хмурившимися бровями, но слушает.       Слушает, а потом, приложив взволнованно ладонь к разгоряченному лицу, начинает говорить сам. И для Пятифана он с самого начала был способом посмотреть на мир по другому. Под другим углом. На Антона смотришь и понимаешь, что ему бы в столицу. Ему бы в большой город, в город возможностей, он же рисовать обожает, у него к этому душа лежит, глаза горят. Ему точно не нужно в их проклятом городишке с пятьюдесятью тысячами населения торчать, просирая успешную карьеру, жизнь и гипотетическую семью. Ему бы вместе с Полиной на пару покорять Москву, талант миру показать, а не в четырех стенах сидеть.       Но он всё же здесь - рядом, искренне, открыто. И Роме просто нечего дать ему взамен. Что он может предложить? Он может предложить себя. Но у Антона, кажется, в жизни всё и без этого нормально, никто не умирает.       Ледяной ветер дует в спину, будто подгоняя к заветной железной двери. Он обтекает всю напряженную его фигуру, покалывая в области замёрзших пальцев, влажную и холодную кожу щек замораживая ещё больше. Отсюда вытекает другая проблема – заходить совершенно не хочется. Во-первых, стыд. Его вечный спутник, излюбленный компаньон, называйте как хотите. Рома не появлялся достаточно давно, это невозможно не заметить, он почти не разговаривает ни с кем, плавая в собственных мыслях и варясь в собственных страхах. Страхах, что он появится, и его выставят за дверь. Конечно, он понимает в глубине души, что такого никогда не случится, но страх вообще штука странная. Он является второй причиной - рядом с Антоном ему почему-то страшно. Страшно, что тому вдруг станет неинтересно слушать, что тот больше не захочет с ним говорить, или что не захочет с ним рядом даже молчать.       Страх – странная штука. Любовь тоже.       И он тянется за новой порцией черноты лёгких. "И души", хочется добавить отчего-то, хотя такую философскую ересь может только Бяша ляпнуть после банки пива.       Антона любить хочется. Когда он стоит перед тобой и удивлённо хлопает огромными голубыми глазами, приподнимая светлые брови. Антона любить хочется даже когда волосы его белые держишь над унитазом, а его пьяного тошнит и на бред всякий тянет. Антона он хочет любить, даже когда тому вдогонку на улице кричат веское "Пидор!" и когда Роме нос разбивают в драке.       Любить и раньше хотелось, в пустых школьных кабинетах, куря за гаражами одну на двоих, проебываясь на физкультуре где-то в углах раздевалки. Теперь любить хочется всегда-всегда, в грязных подъездах на верхних этажах, на холодных чужих балконах, на людных остановках.       Страх лишь очередная отмазка, чтобы этого не показывать. И почему-то кажется ещё постоянно, что Антон всё же ускользнет. Что нечего тому в этом маленьком городе задерживаться, что это только Роме здесь остаться суждено, не имея никаких жизненных целей. "Какие у тебя цели на будущее, Пятифан?", стучит в голове вопрос из 8 класса от директора. А как сказать-то прямо, что целей нет, что всё это херня, лишь иллюзия выбора на пути к сами-знаете-чему. Рома смирился ещё давно, что ничего великого его не ждёт, что ничего нового он в этот мир не принесёт, разве что свое существование и любовь безусловную к лучшему другу.              Пальцы покалывает все сильнее с каждым новым порывом ветра, он чувствует, как ему задувает под капюшон, как все тело пробирает с ног до головы, будто одежды на нём совершенно никакой. Он косится на старенькую перекошенную площадку в глубине двора, на недавно покрашенные качели, с которых уже начала слезать краска из-за дождей. Глаза ползут выше, и среди коротышек-домов через квартал возвышается новостройка высотой в 16 этажей. Как же она нелепо смотрится среди потрёпанных улиц.       Переводит взгляд. В доме Полины в половине квартир уже выключен свет. Он видит, как занавеска в окне на четвертом этаже дёргается резко, за собой никого не оставляя. И ему даже не нужно думать, чтобы знать, кто это мог за ним наблюдать. Он скоро с ума сойдёт уже от этого человека. Ну, что ж, даже если он сам начал и заранее проиграл, в эту игру могут играть двое.       Он докуривает вторую и сталкивается лицом к лицу с неизбежным, но на этот раз с небольшими поправками: в подъезд он зайдёт. И на четвёртый этаж он тоже поднимется. *** Антон завороженно смотрит на дальнюю фигуру, и, кажется, забывает совсем, что умеет дышать. Через бетонные стены он всё равно слышит, как подъездная дверь открывается. Как в соседней комнате подозрительно тихо стало. Как ботинки стучат по ступенькам гулко. И Антон не может ничего поделать с тем, что несется ко входу с бешеной скоростью, спотыкаясь о порог кухни. Он распахивает дверь даже как-то слишком резко, одним быстрым рывком. Из подъезда тянет сыростью. Свежей краской. У него даже зрение ни сразу фокусируется на чужом лице, он держится худой рукой за ледяную железную ручку. Холодом веет, отопления нет. А Рома стоит перед ним прямо, мнет в руках шапку свою дурацкую, будто и не было всех тех дней, в которые они не виделись. Будто не избегали встречи. Будто не боялись заглянуть в чужие глаза и увидеть там отвращение. Он чувствует, как нервно отводит взгляд Пятифан, как старается выдержать этот неловкий момент, и вместе в горечью в груди почему-то теснится спокойствие. Видеть Ромку вот так просто, рядом с собой, на расстоянии вытянутой руки. Он делает шаг вперёд. Потому что он тоже не из робкого десятка. Берёт чужое хмурое лицо в свои ладони и разворачивает к себе. Пятифан всё таки глаза поднимает, теряется даже как-то, всматриваясь в чужие светлые брови, в падающие на лоб пряди, в ясные голубые глаза. Антон проводит большим пальцем по царапине возле виска. Щурится. Вздыхает тяжело, но улыбается искренне, хоть и слабо. Говорит нежно, но строго: –Что скажешь в своё оправдание? Пятифан сглатывает шумно, судорожно выдыхает, смотрит на чужие губы украдкой, но молчит. И отчего-то таким печальным его вид Антону кажется, что он тоже на мгновение тускнеет, улыбка с губ слетает. –Скажи что-нибудь. —Прости. И каждый для себя что-то понимает в этот момент, когда терпение лопается, пальцы переплетаются, когда они переступают порог и Петрова толкают к стенке, целуя, целуя, целуя. Когда обоим башню срывает от тактильного голода, от того, насколько давно им хотелось друг к другу прикоснуться, поцеловать, сжать волосы на чужом затылке. От Антона пахнет дешёвой выпивкой, а от Ромы сигаретами. Чужие руки охватывают шею, поглаживают неспеша, спускаются ниже, под ткань одежды пробираясь. Мрак прихожей разрезает насмешливый и едкий голос: —Эй, придурки, мы вам не мешаем? Антон замирает на одно мгновение, а Рома лишь замедляется и рычит недовольно, наконец отрываясь и зло смотря на Катю. У неё из-за плеча выглядывает обеспокоенная и явно уже пьяная Полина и где-то ещё дальше стоит явно всё это время веселившийся Бяша. Антон поправляет свою одежду смущённо и цепляется за Ромину руку. И тот их пальцы переплетает, вселяя уверенность, что пусть их и прервали, пусть это очень сложно, но всё у них будет хорошо. И отчего-то это делает его таким счастливым, что улыбка к лицу сама прилипает. —Ты ничего не перепутала, Смирнова? —Не ворчи, Пятифан, успеете ещё нацеловаться.