Орфей

— Ни пуха, ни пера, старлей! — сказано с яркой улыбкой или со сведенными бровями. — Ни чешуйки, ни хвостика! — иногда он менял репертуар. Призрак игнорировал сначала, потом фыркал, отворачиваясь, потом позволял себе усмехнуться и отпустить какую-то колкость, которая заводила сержанта в пространные рассуждения о пользе суеверий. Призрак знал, конечно, что боевой дух часто держится на вере. На поле боя начнешь молиться кому угодно, лишь бы выпросить себе еще хоть один шанс. Но Призрак давно уяснил, что тут работает простая математика, и шансы всегда 50 на 50. Фортуна, несомненно, играет свою роль в дополнение ко всем навыкам, твоим и твоей команды, но удача капризна и непредсказуема и все равно сводится к простой формуле: либо есть, либо нет. Поэтому он никогда не говорил заветные слова в ответ, и Джонни воспринимал это как вызов. Сержант любил свои ритуалы, и свои «счастливые боксеры», и свой крестик, хоть и признавал, что давно уже не католик. — Когда-нибудь скажешь, — утверждал он с полной уверенностью. Но Призрак не сказал. Не сказал, и теперь… Голубые глаза распахнуты и смотрят в никуда, и красный нимб расплывается вокруг его головы. — ...Джонни? — беззвучно падает с губ снова и снова. Кажется, будто он моргнет сейчас, ухмыльнется привычно, скажет что-то глупое, вроде «саечка за испуг!», и стукнет его в плечо. Но момент затягивается, и никто не говорит, что это просто розыгрыш. Или сон. Или глюки. Призрак сидит у остывающего тела и врастает в бетон. Он сидит там веками и смотрит, смотрит как затухает светлый взгляд. Вокруг него происходит что-то, и он делает что-то, и Джонни накрывают черным пластиком, а потом наверняка снимают с него и крестик, и счастливые боксеры. Что-то продолжает происходить, заполняются какие-то документы, и вещи Джонни кто-то упаковывает и отправляет его семье. Звучат какие-то речи, и какие-то люди выражают свои соболезнования. Призрак функционирует на оптимальном уровне, чтобы ни у кого не возникло мысли снять его с миссии. Охота на Макарова — единственное, что его волнует. Но даже эта смерть — жалкая, слишком быстрая — не вынимает его из оглушающей тишины тоннеля. Призрак пинает худощавый труп, выпускает в него всю обойму, и все равно… Кайл и Прайс наблюдают молча, на их лицах застыли те же горечь и опустошение, и Призрак понимает, что давно не смотрел на них. Каждую минуту каждого дня он не видит ничего, кроме кровавой лужи под коленями. После ликвидации Макарова, работа теряет смысл. Призрак дрейфует сильнее прежнего, и лица его друзей преображаются в обеспокоенность. Они твердят, что ему нужна помощь, будто кто-то способен тут помочь. Призрак осознает в редкие моменты просветления, что стал абсолютно бесполезен. Это странно, с первого взгляда. Он терял бойцов раньше. Он терял друзей и товарищей. Он потерял всю свою семью, в конце концов. Но с Джонни… Что-то новое и неизведанное пряталось в их недомолвках, и взглядах, и прикосновениях. Что-то хрупкое, теплое и будто бы святое. Рядом с Джонни Призрак ощущал себя словно на пороге рая. Словно еще шаг — и все его самые заветные мечты сбудутся, даже те, о которых он не подозревал. Но как и любой грешник, Призрак боялся обещанного счастья. Трусливо топтался у этой невидимой линии, прочерченной между ними, отшучивался, отмалчивался, отводил глаза. А сейчас уже и не помнит, в чем именно сомневался. Смерть Джонни переломила хребет его стойкости. Не просто выбила из колеи, а запустила куда-то в стратосферу. И какие бы усилия ни прилагали и Газ, и Прайс, и Ласвелл, Призрак представляет опасность для своих же на поле боя. Он не способен больше служить. Он сам упаковывает свои вещи и опять слушает какие-то речи. С превеликим почестями и новым фантиком на груди его отправляют на покой. Уж лучше бы во дворе прикопали. На гражданке он теряет остатки человеческих качеств и просто существует изо дня в день со слабой надеждой, что однажды не проснется. Он думал, что будет более активно суицидальным, но какой-то совершенно животный инстинкт удерживает его от прыжка с крыши. Призрак спокойно ждет, когда и этот инстинкт иссякнет. А пока проводит бездумные часы перед телевизором, изредка выбираясь из тлена своей квартиры за продовольствием. Сначала просмотр псевдо-мистической передачи кажется ему довольно ироничным. Призрак наблюдает за тем, как неумелые актеры реагируют на явно подстроенные события, якобы доказывающие присутствие привидений. Но со временем ловит себя на том, что не переключает эти шоу, и даже начинает их выискивать. «Всем хочется во что-то верить, старлей». Глупые, дурацкие, совершенно однотипные передачи вдруг становятся не утешением, но... но другого слова он подобрать не может. Однажды он замечает кричащий заголовок желтой газетенки про встречу с потусторонним и кидает газету к другим покупкам с привычным безразличием. Может быть, кроссворд разбавит его рутину. Статья, как и все остальные статьи, оказывается бредом воспаленного воображения, а вопросы в кроссворде только раздражают своими корявыми формулировками. Газета безжалостно отправляется в мусор. Но уже через неделю он утыкается взглядом в глянцевый женский журнал, и один из подзаголовков, выведенных курсивом, обещает рассказать секреты ритуалов для связи с тонкими материями. Это все туфта, естественно, однако журнал сам собою оказывается в его руке, и сам собою оказывается прочитанным от корки до корки. Описания ритуалов больше смахивают на медитацию, чем на магию, наверное, дело тут действительно в вере. Как эффект плацебо. Только одна фраза цепляет его внимание: «люди, однажды коснувшиеся смерти, чутче ощущают невидимый нам мир». Призрак не просто коснулся смерти, а буквально искупался в ней. Интерес зудит в мозгу и не дает покоя, он начинает изучать эту тему. Он зарывается с головой в различные верования, в показания людей, перенесших клиническую смерть, в исторические сводки необъяснимых явлений, которые куда больше похожи на правду, чем чушь из телевизора. Призрак выходит на специфические форумы, и каких-то серьезных авторов и даже научные статьи. В конце концов ему становится мало книг, и исследований, и лекций, он начинает задавать вопросы. Нет, Призрак не ощущает «присутствия» Джонни, он определенно точно ощущает его отсутствие, но если есть хоть мизерный шанс... Призрак интересуется и медиумами с их сеансами, и старыми добрыми привидениями, и вещими снами. Он не может утверждать, что верит, это скорее похоже на одержимость идеей. Чистейшая необходимость, чтобы что-то оказалось правдой. Вероятно, он сходит с ума. Но может быть, его неистового напора будет достаточно, чтобы воплотить в реальность нереальное. Как эффект плацебо. Он верит, что есть те, кто могут ему помочь. И начинает закапываться во все более и более засекреченные сообщества. Пару раз он собирает долги со знакомых хакеров, натыкается на информацию про оккультные практики. Натыкается на людей, которые это все, собственно, практикуют. Призрак выясняет их личности, отслеживает тех, кто находится поближе. Не предполагал даже, что его навыки так быстро пригодятся на гражданке. Прослушивать этих практикантов, правда, практически бесполезно. То ли они говорят шифром, который ему пока что не удалось расколоть, то ли все их практики состоят исключительно из употребления галлюциногенов. А ведь государственные служащие, между прочим! Призрак вздыхает, когда его цели начинают буднично собираться по домам в конце рабочего дня, и сам тоже складывает оборудование и оптику по чехлам и в спортивную сумку. Перекатывается привычным движением на ноги, подхватывает лямку и… чувствует взгляд затылком. Он не подает вида, не дергается, у него нет ощущения, что его сейчас снимут со снайперки. Просто оборачивается, окидывая взглядом небо да единственное другое здание в округе, выше его гнезда. Ага, точка на фоне облаков, которая быстренько исчезает за углом вентиляционной системы. Дрон. Призрак все так же спокойно проходит к выходу с крыши, спускается на чердак, затем по служебным лестницам вниз. Пока идет, меняет медицинскую маску, к которой успел приспособиться, на балаклаву. Проверяет, что его «домашний» Глок в рабочем состоянии, прикручивает глушитель, заряжает и загоняет патрон в патронник. Хотя он надеется, что его ножей будет достаточно. Ножи проверять не надо, они всегда в оптимальной боеготовности. Призрак перевешивает сумку на плечах поудобнее, поглубже натягивает капюшон толстовки и выдыхает, прежде чем толкнуть последнюю дверь между ним и улицей. Снаружи ситуация такая же, как на крыше — на него кто-то смотрит, но пока не намеревается убить. Обычное положение дел, когда кому-то от него что-то нужно. Призрак рыскает взглядом по улице, но ему даже не надо было напрягаться — прямо на его пути, посреди тротуара, стоит улыбчивый мужчина средних лет в старомодном пальто и шляпе. Призрак встает, как вкопанный, сжимает Глок в кармане. Мужчина медленно поднимает руки в кожаных перчатках, проворачивается неспешно по кругу, демонстрируя спину и не обращая внимания на спешащих мимо прохожих. Не перестает улыбаться, когда его губы складываются в добродушное приветствие: — Здравствуйте, лейтенант Райли. Призрак все еще ощущает взгляд на себе, и теперь знает, что если причинит этому человеку вред, то умрет. Мужчина двигается скорее как обыватель, а не тренированный боец, так что у Призрака вполне есть шанс забрать его с собой, если до этого дойдет. — С кем честь имею? — спрашивает он буднично, словно не просчитывает десятки вариантов его убийства. Мужчина складывает руки перед собой и чуть отклоняется назад, выражая всем своим видом благодушие и безмятежность. С легким смешком уверяет: — Нам ни к чему формальности, лейтенант, — даже машет рукой на него. — Вы заметили нас, а мы давно приглядываем за вами. Мы практически друзья! И у нас обоюдовыгодный интерес, не так ли? Призрак молчит, пока мужчина подходит ближе. Язык его тела не меняется, словно перспектива оказаться на расстоянии вытянутой руки от Призрака совсем его не пугает. — Я знаю, что у вас есть причины, из-за которых вы искали нас, — он уже совсем близко, нагибается к Призраку, смотрит из под полей шляпы доверительно и на мгновение даже сбрасывает улыбку, чтобы изобразить лицом сочувствие. — Профессиональные или личные?.. — Он выдерживает паузу, но тут же снова улыбается, будто и не ждал, что Призрак ответит. — Но это неважно, на самом деле, — снова машет рукой, понижает голос. — Обычно тем, кто нас находит, мы даем в награду леденец, гладим по головке. Некоторых мы даже оставляем себе, если видим потенциал. Но иногда, особо избранных, мы приглашаем за кулисы, — последнюю фразу уже почти шепчет заговорщицки. Призрак дышит размеренно, все еще чувствует глаза на себе. — И что же, вы — режиссер этой постановки? Мужчина снова превращается в доброго дядюшку, отмахивается: — Что вы! Я, может быть, работник сцены или гардеробщик. Администратор с программками, на худой конец! — Он перекатывается с пяток на носки пару раз, опять всплескивает руками. — Я прошу прощения, разговаривать с вами вот так, лицом к лицу, немного волнительно. Он чуть ли не хихикает. Паясничает словно придворный шут. — А мы разговаривали раньше? — Призрак и мускулом не двинул с тех пор, как остановился. — Ох, да, все те форумы!.. — мужчина прижимает к губам палец будто бы в задумчивости. — Я, признаться, не предполагал, что вы настолько любознательны. И проницательны, — добавляет он с кокетливым поворотом головы в сторону и улыбкой. Призраку знакомо подобное удивление. Почему-то у всех больших шишек, пороху не нюхавших, после прочтения его файла остается впечатление, что он тупой. Изумление на их лицах всегда выглядит одинаково, когда Призрак начинает изъясняться законченными предложениями. — Я предлагаю вам сотрудничество, дорогой лейтенант, — вновь не дождавшись реакции, но ничуть не смутившись, вкрадчиво произносит мужчина. Разумеется. — И в чем же оно будет заключаться? — Видите ли, все те ритуалы, к которым вы проявили столь горячий интерес, — щелки сощуренных глаз смотрят на него темными провалами, — требуют материалов. Ингредиентов, — он облизывается и скалит зубы в хищной улыбке. — Вы можете предоставить нам их. Естественно. — Взамен на?.. Мужчина в этот раз действительно издает глухой смешок: — Взамен на участие в ритуале, конечно же! — он разводит руки широко, словно заявление его само собой разумеющееся. — Более того, вы нужны нам для ритуала, — тычет Призраку в грудь, но не прикасается. — Поэтому я здесь. Вы нужны нам. Все это действительно было бы похоже на стремный спектакль, если бы Призрак не чувствовал перекрестье прицела затылком. — И что я должен сделать? — Все просто, все просто! — уверяет добродушный дядюшка Режиссер. — Нам всего лишь нужна ваша кровь, чем больше, тем лучше. Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, верно? Всего лишь кровь. Призрак готов вскрыть себе вены ради одной только возможности… — Мы можем предоставить медперсонал и оборудование, все должно быть готово к следующей неделе, и нам надо спешить, понимаете? Призрак уже отключается от разговора и даже на снайпера не обращает особого внимания. Отказывается от медпомощи и вызнает еще парочку мутных деталей. Остальное его не интересует. Ритуал либо окажется правдой, либо нет. 50 на 50. Он перестает чувствовать глаза на себе через пару кварталов. Дрон, видимо, немного отстал. Призрак все равно петляет по привычке, прежде чем пойти домой, хоть и понимает, что бесполезно. По дороге он продумывает план дальнейших действий. Первый пункт — заказать пару пакетов для хранения крови с антикоагулянтом и консервантами. Второй — накопать информации на Режиссера и его закулисье. Третий — придумать план отступления, если Призрака заманивают в ловушку. Его наверняка заманивают в ловушку. Но это не значит, что он не пойдет. В конце концов, предательство может сблизить его с Джонни самым естественным образом. Через два дня, сидя с иглой в вене и смаргивая черных мушек из глаз, Призрак решает, что жизнь его все-таки чему-то научила. Колени подкашиваются, когда он пытается встать, и все его существо словно немного запаздывает за его намерениями. Он наполнил три пакета, и их теперь надо сунуть в холодильник, но ноги не хотят его слушаться, спотыкаются о воздух. Глупые ноги. Призрак знает, какую кровопотерю может выдержать, на каком уровне может функционировать. Тело его непомерно большое и неуклюжее просто расслабилось на гражданке, вот и все. Он точно помнит, что потерял больше литра как-то раз и при этом умудрился вынести на себе другого раненого. Он даже явственно слышит, какой ор Джонни поднял тогда. Или это в ушах шумит? Воспоминание греет изнутри, и Призрак впервые осознает, как ему холодно. Он весь покрылся липкой испариной, а сердце скачет галопом в груди. Может быть, переборщил слегка. Непрошенная идея пробивается на поверхность — ему не обязательно останавливаться. Эти пакеты высосут из него все до капли, он просто заснет. Мягко, мирно, он о таком и мечтать не смел. Как же чертовски заманчиво. Однако жизнь его чему-то там научила, да? Нет, это другая мысль. Логические цепочки рассыпаются в плывущем сознании. Ему нужно выпить изотоников, начать восстанавливать плазму и всякие кровяные тельца. Красные, белые. Зачем? Джонни. Ведь не только Призрак его потерял, верно? И если есть хоть крохотная возможность… Близкие и родные Джонни имеют куда больше прав на страдания, и если Призрак может хоть как-то облегчить... Джонни не встретит его на том берегу с распростертыми объятиями, если он просто сдастся в тот момент, когда на горизонте блеснуло чем-то похожим на надежду. Если, ес-ли, еееее ссссс лль ииии — слово перекатывается на языке и теряет значение от бесконечных повторений. А имя сержанта он и вовсе затер до дыр. Призрак ковыляет до холодильника, держась за стены, кидает внутрь последний наполненный пакет с кровью. Потом позволяет себе подышать минутку, пока держится за дверцу и упирается лбом в прохладный металл корпуса. На горизонте наверняка мираж, но Призрак будет верить до последнего. Он с выдохом поднимает вялую руку, нащупывает пачку спортивных напитков и стаскивает их с полки с шуршанием упаковки. Захлопывает дверцу локтем и бредет в направлении дивана. Он высасывает целую бутылку пока падает на сиденье, следующую пьет чуть более размеренно. Думает, что надо было предусмотреть себе капельницу с физраствором. Что-то там про жизненные уроки? Призрак улавливает сбежавшую нить размышлений. Он себя может не считать за ценную единицу, но у него есть бывшие коллеги, его друзья. Те, кто будут искать его, если он исчезнет. Те, кто могут быть заинтересованы в результатах его деятельности. Призрак напишет отчет, включит всю информацию, которую нашел про Режиссера и его контору, поставит сообщение на таймер. Призраку не нужно, чтобы Прайс обрушивал всю мощь спецслужб на этих культистов, вдруг помешает ритуалу? Он даст себе и им пару дней форы. Этого будет достаточно. Вот так, думает он в сторону Джонни, можно же не соваться в одиночку в самое пекло, ну! А сержант лишь морщится на него, словно Саймон бредит, бормочет что-то очень шотландское и наверняка грубое, и точно непокорное. Хоть кол на голове теши. Призрак уже лежит на мягком подлокотнике, улыбается слабо в балаклаву и позволяет себе отрубиться. Через пять дней на его электронную почту приходит сообщение с координатами и временем. Призрак добавляет эти данные в зашифрованный отчет и отправляет на печать. Он уже перечитывал свои сочинения пару раз и осознал, что звучит как самый натуральный псих. На это, наверное, и расчет. Те, кто еще способны к критическому мышлению, побоятся говорить кому-либо, чтобы не упекли в дурдом. А те, кто уже слишком сильно увяз, даже не подумают сказать. Если проболтаются, то никто и не примет всерьез. Призраку, с одной стороны, не страшна перспектива поехавшей крыши — не впервой. А с другой, он уверен, что Прайс проверит информацию, даже самую безумную. Электронные письма поставлены на таймер, конверт с физической копией запечатан и спрятан в тайнике, а шифровка с его местонахождением отправлена Кайлу сообщением. Призрак успевает получить в ответ знаки вопроса и «Саймон? Как ты?» прежде, чем сбрасывает телефон до заводских настроек и выключает сеть, но включает геолокацию. Он облегчит им жизнь, насколько сможет. Призрак укладывает аккуратно прохладные пухлые пакеты с кровью в свою спортивную сумку, проверяет ее содержимое еще разок. Задерживается взглядом на пожелтевшем клочке бумаги в пластиковой папке. Он просто подумал, что…Некоторые ритуалы требуют вещи усопшего, чтобы установить контакт. Режиссер говорил, что понадобится только кровь, да у Саймона ничего и не осталось, кроме... Рисунок его собственной маски, наброски гор, записи вокруг, какие-то планы. Выведенное кривой кириллицей в самом углу «ДЖОННИ». Призрак проводит большим пальцем по имени. И думает в который раз, что тот мог бы написать «Джон». Он моргает, прогоняя воспоминания, застегивает сумку, и выходит из квартиры с финальным хлопком двери. Далее происходят весьма ожидаемые телодвижения. На указанных координатах — остановке общественного транспорта — Призрака подбирает обычное с виду такси. Молчаливый водитель вывозит его за город и останавливается среди глухих полей. Отворяет дверцу машины, явно намекая, чтобы Призрак выметался. Даже платы не просит. Сумерки опускаются холодные и влажные. Так тихо вокруг, даже птица не пролетит над головой, словно все живое затаилось и ждет. Словно ничего живого и не осталось. Призрак бредет вдоль дороги, шурша песчаником под ногами, чувствует, как растворяется в тумане. Практически бесшумно к нему подъезжает черный неприметный автомобиль. И снова двери открываются по нажатию кнопки, и снова Призрак забирается на заднее сиденье без лишних слов. Его катают по одинаково унылым пастбищам, которые изредка перемежаются холмами, лесами и болотами, пока не наступает истинная ночь. За границей желтого пучка света от фар тьма — хоть глаз коли. И все равно его зоркие глаза подмечают более темный силуэт приземистого здания на фоне ночного неба задолго до того, как машина останавливается. Снаружи его встречают. Щуплый молодой человек, в очках, в белой рубашке и с магнитной карточкой-пропуском на веревочке на шее. Словно замануха. Словно они проверяют, не свернет ли он шею первому встречному. Интересно, что будет, если свернет? Но Призрак загривком ощущает на себе уже знакомый взгляд. Он знает, что будет. — Ль-лейтенант Райли! — чуть задыхается от волнения молодой человек. Протягивает руку для пожатия, тут же передумывает и поправляет очки на носу. — Добро пожаловать на проект «Стикс». П-прошу следовать за мной. Водитель ждет, пока они не достигнут проржавевших металлических ворот в кирпичное здание, с которых хлопьями слетает выцветшая голубая краска, а потом разворачивает машину. Уезжает, лишая их света фар, но молодой человек уже толкает скрипучую дверь, выуживая из кармана брюк фонарик. Холодный тусклый луч выхватывает из кромешной тьмы кучи какого-то хлама и пыльный бетонный пол. — Осторожно, тут, эээ, можно споткнуться, — пацан оборачивается на мгновение, подсвечивает спутанные провода, через которые только что перешагнул. Призрак следует за ним легко и бесшумно, и тот явно не ожидал увидеть его так близко, чуть вздрагивает от неожиданности. Поправляет очки опять. — Так, да, кхм, вот сюда, — бормочет, ускоряя шаг. Они проходят по разваливающимся лестницам все глубже вниз, в подвальные этажи, минуя обветшалые механизмы, которые застыли навеки причудливыми и уродливыми формами. Сейчас даже не понять, для чего служил этот заброшенный завод. Нынешнее его назначение очевидно: площадка для экспериментов. В месте, которое никому не жалко, работают люди, которых готовы пустить в расход. Молодой человек наконец подходит к незаметной двери, водит своим пропуском по стене рядом, и глубоко внутри раздается щелчок. Тяжеловесная дверь, которая блестит толстыми слоями стали внутри, отворяется с шипением механизмов. Из проема льется свет. — Теперь нам надо будет пройти КПП, — объясняет пацан, выключая фонарик. — Прошу, сдайте все свое оружие, его вам вернут на обратном пути. Призраку хочется ухмыльнуться. Наивная простота этого безымянного парнишки вызывает умиление. Пропускной пункт отчаянно хочет казаться невзрачным с его замызганными бежевыми стенами и наполовину неработающими квадратами люминесцентных ламп на обшарпанном подвесном потолке. Но оборудование явно не соответствует. Посреди прозрачной перегородки из бронестекла стоит не просто просвечивающая рамка, а целая будка. Наверняка могут рассмотреть, что Призрак ел сегодня на обед. Молодой человек складывает свой пропуск, фонарик и очки в специальный отсек для вещей, потом шагает в будку. Четыре дюжих охранника за будкой, обнимающих свои карабины, не шевелятся, когда дверца на стороне входа закрывается, и рамки внутри будки начинают вращаться. Призрак сразу заприметил камеры наблюдения по углам, его разум сам собой выплевывает варианты штурма этого подвала. Но еще рано дергаться. Пацан выходит с другой стороны перегородки, когда будка загорается зелеными огоньками. Один из охранников ощупывает его не слишком-то учтиво, расценивает достаточно безобидным и отпускает за пожитками, которые выплевывает будка. — Сложите, пожалуйста, ваши вещи и все металлические предметы в тот отсек. И оружие, — бормочет пацан, напяливая очки и пропуск. Призрак складывает свою сумку, куда сказано, а потом раздумывает мгновение. Первым он достает Глок вместе с карманной кобурой и магазин к нему, и глушитель, и запасной магазин. Потом достает пару своих любимых ножей из ножен на пояснице, потом закатывает рукава и снимает наручи с россыпью метательных ножей. Потом нагибается и вынимает из голенища тычковый нож, а с другой ноги отстегивает кобуру с миниатюрным Смит-Вессоном девятого калибра. Для его крупных рук оружие совершенно неудобное, но иметь его при себе приятно, чисто на всякий случай. Выпрямляется и делает еще одну паузу. Лезет под воротник толстовки и вытягивает цепочку с жетонами и с изящным шейным ножом, теплым от его кожи. Достаточно, думает. Ступает в открытую пасть будки, поднимает руки, как показано в инструкции перед глазами. Ждет, пока рамки перестанут вертеться и будка выпустит его в ласковые объятия охранников, которые явно напряглись. Они обыскивают его чуть менее нежно, чем пацана, и не сводят с него глаз. — Сэр, — зовет один из охранников, после того, как перестает рыться в его сумке, — это все останется здесь и будет возвращено на выходе, — указывает на весь его арсенал и мобильник. Что ж. Призрак пожимает плечами, подхватывая сумку. Из-за устроенного представления они не заметили пластиковые ножи, которые он спокойно проносит за металлические вертушки в конце комнаты. Штурмовать это заведение с одним только пластиком будет сложновато, но выполнимо. Он бывал в ситуациях и похуже. Сам собою вспоминается ливень, пробравший до нитки, и звук хриплого голоса в наушник, пробивающийся сквозь радиопомехи, и ожидание на верхушке церковной башни. Замирание сердца каждый раз, когда голос обрывался вздохом или болезненным стоном и проваливался в белый шум. Он почти поверил тогда. Почти уже молился. Он готов верить сейчас, пока спускается все ниже по лестницам, глубже и глубже под землю. Молодой человек тем временем набирается смелости и начинает рассказывать свою историю жизни, как он заинтересовался оккультизмом, как докопался до каких-то данных и оказался здесь, в этом исследовательском центре. — Мы все еще подбираем формулу, но с каждым разом становимся все ближе. Вы не пожалеете, что согласились, мы добились действительно невероятных результатов, вот увидите. — Формулу? — Призрак издает звук впервые за долгое время. Его голосовые связки скрипят, как старые несмазанные петли. Он кривит лицо под тканью балаклавы. — Ох! Эээ, — пацан чуть не подпрыгивает на месте от удивления и начинает объяснять, живо жестикулируя, — понимаете, тут очень много переменных, и мы каждый раз должны учитывать все детали, и… Я могу показать! Только, — он смущается вдруг, — эээ, буду признателен, если это останется между нами. Просто, — он кусает губы, озираясь по сторонам в поисках камер слежения, переходит на шепот, — видите ли, мы должны все запоминать, нельзя хранить никакую документацию, но как тут не ошибиться, если не записывать? Человеческий фактор, сами понимаете, в таком деле… В общем, все записывают, на самом деле, — на последней фразе он отмахивается, и вдруг снова оживает. — Вы же принесли кровь? Я видел краем глаза… Призрак кивает, но кладет руку на сумку, чтобы пацан не возомнил будто тоже может туда залезть. Его кровь в обмен на ритуал, такой был уговор. Пока что он никакого ритуала не наблюдает. — Да, да, это очень важный элемент, — продолжает пацан свои объяснения, — плазма, как связующее звено. И, конечно, очень важно ментальное состояние всех участников, — он останавливается на мгновение поднимает на Призрака взгляд. Его глаза блестят лихорадочно в жидком свете редких ламп в коридоре. — Вы же верите, лейтенант Райли? Ничего не получится, если вы не верите. Он будто задерживает дыхание. — А у вас уже получалось? Пацан сглатывает слюну, отворачивается, продолжая путь по узкому коридору мимо одинаковых непомеченных дверей. — Я не могу предоставить вам всю информацию, но результаты, как я говорил… Нам удавалось раньше наладить достаточно стабильный контакт с низом. Люди слышат своих близких. Слышат? Сердце его стискивает тоска и слепая надежда. — Как это происходит? — хрипит он. — Понимаете… Вы религиозный человек? — пацан начинает размахивать худосочными руками опять. — Это не имеет значения тут, но нам практически удалось доказать существование как минимум двух миров, нижнего и верхнего. Их может быть бесконечное количество, но эти два мы нашли и пытаемся… Ну, вы сами понимаете. Достигнуть их. Проблема с тем самым ментальным состоянием. Для контакта с верхним, — он тычет указательным пальцем в потолок, — требуются безгрешные люди с чистыми помыслами, а таких… Как говорится, днем с огнем не сыщешь. Этим занимается другое отделение, но мы тесно работаем, так что… В общем, они пытались использовать детей, логично, но что-то идет не так, им не хватает мотивации или концентрации или… Они не знают. Пытаются понять. А вот мы… — А вам нужны эгоистичные грешники, — делает очевидный вывод Призрак, пытаясь отогнать мысли о том, как именно тут используют детей. Пацан увлекается настолько, что аж подмигивает ему: — Бинго. Они сто процентов обратились по адресу, но остается важное уточнение: — Тот, кого я… с кем, эээ… — знал бы он, как сформулировать вопрос. — Мы знаем, кого вы ищете, — пацан улыбается и склоняет голову набок, совсем как Режиссер. И в этот момент перестает казаться таким уж простаком. Нельзя просирать бдительность просто потому что пацан кажется безобидным. Призрак не реагирует внешне. С самого начала понятно было, что они попытаются залезть в его голову. — И откуда вам знать, что он?.. — Призрак тыкает пальцем вниз. — Если миров, как вы говорите, бесконечное число. — Теоретически! — расплывается молодой человек снова в своей более искренней улыбке. — Теоретически бесконечное. Но нам еще удалось выяснить, что те самые «заповеди», — он показывает кавычки пальцами, — влияют каким-то образом на «распределение», так сказать, — очень много кавычек. — Так что солдаты, да еще такие, почти наверняка… — он тоже показывает пальцем вниз. — Ну, вы понимаете. Призрак щурится на него, но не успевает ничего возразить, потому что пацан уже спешит к одной из дверей: — Вот и пришли! Сюда, пожалуйста, — он елозит пропуском по стене опять, и отворяет для него еще одну толстенную заслонку, которой, по виду, самое место в банковском хранилище или на подлодке. В комнате свет гораздо ярче и сама обстановка уже чище и современнее. Здесь стоят два вооруженных охранника, металлический стол и стулья. Вместо одной из стен — одностороннее зеркало. Три закрытых двери напротив входной. А на одном из стульев восседает Режиссер. Он встает при виде Призрака, распахивая руки: — Лейтенант! Как я рад, что вы решили к нам присоединиться! Будто Саймон мог что-то решить иначе. Белый лабораторный халат на Режиссере выглядит словно костюм. Вся эта комната, вся эта тайная шарашка — словно декорации и реквизит для очередной роли. Он не теряет ни капли дружелюбия, пока обрабатывает Призрака — спрашивает, как добрался, предлагает напитки. — Где у вас тут можно поссать? — перебивает пустозвонство тот. Брови Режиссера взлетают на лбу, а улыбка становится еще более хищной: — Да, да, как удачно! — он всплескивает руками, будто Призрак его несказанно порадовал. — Можем сразу перейти к процедурам, прошу за мной. Он проходит к одной из трех дверей, но Призрак не двигается с места. Охранники рядом напрягаются. Режиссер замечает, оборачивается и говорит снисходительным тоном, которым учителя обычно объясняют детям, в чем они не правы: — Я имею ввиду простой медосмотр, анализы, ничего инвазивного! Позвольте выдать вам баночку, лейтенант? Или вы передумали участвовать? Призрак сжимает зубы, стряхивает с себя раздражение и следует за Режиссером, пацан замыкает процессию. Охранники остаются в комнате. Они выходят в узкий светлый коридор, где двум людям сложно разойтись, и Призрак предполагает, что это место служит бутылочным горлышком. Если это единственный проход дальше, то здесь захлебнется любая атака. Они сворачивают в очередную дверь по правую руку и оказываются в лаборатории. Здесь еще два охранника, сидят по углам, и еще один мужчина в белом халате. Низкорослый и упитанный, он весьма ловко снует среди столов и шкафов, заставленных микроскопами, центрифугами и другим оборудованием. Из лаборатории ведут еще две двери. Это место спроектировано как самый настоящий лабиринт. — Почти готово, почти готово! Кровь есть? — спрашивает мужичок, еле взглянув на вошедших. — Да, лейтенант Райли был невероятно щедр, — с удовольствием сообщает Режиссер. А потом обращается к Призраку: — нам нужно будет провести анализ крови. Я надеюсь на ваше понимание, мы же должны убедиться, раз вы отказались от наших услуг. Мужичок подбегает к Призраку: — Кровь? — требует нетерпеливо. Призрак не сводит взгляда с Режиссера: — Ритуал в обмен на мою кровь, уговор был такой. — Не драматизируйте! — мельтешит перед ним мужичок. — Мне необходимо всего пять миллилитров для проверки, можете даже из сумки не доставать, только протяните катетер. А Режиссер имеет наглость похихикать и покачать головой, пока он подходит к одному из стеллажей, где стоят коробки с изображениями различных пластиковых пробирок. — Не беспокойтесь, лейтенант, все будет вам предоставлено согласно уговору. Установите связь с кем хотите. И он заполнил три пакета, — добавляет для мужичка. — Три!! — восклицает тот, чуть подпрыгивая на месте. Его глаза сверкают на потном круглом лице. Он даже не может дождаться, пока Призрак вынет первую трубку из сумки, выхватывает из рук, находит скорее катетер и выуживает шприц из глубоких карманов халата. — Давайте, давайте! — машет рукой, когда прячет первый шприц и достает второй. Пока мужичок сосредоточенно манипулирует еще двумя шприцами, Режиссер вручает Призраку анализную баночку: — А пока что прошу заполнить это, — и машет рукой в сторону одной из дверей. Мужичок убегает к своим пробиркам и центрифугам, а Призрак поправляет сумку на плечах и протискивается боком в сторону туалета. Двери здесь нормальные, а не шмат стали, как остальные, и закрываются на самую обычную защелку. Хлипкий барьер не внушает доверия, но Призраку выбирать не приходится. Он не горит желанием спускать штаны, так что стаскивает перчатки и ограничивается тем, что расстегивает ширинку. Пока наполняет баночку, оглядывает украдкой потолок, стены и санузел. Камер не замечает, но это не значит, что их нет. Он закрывает баночку, стряхивает капли в унитаз, сливает. Застегивается, поворачиваясь к раковине, моет руки. Потом кладет свою сумку на раковину, будто бы проверяя пакеты с кровью, и ловким движением рук перемещает пластиковые ножи из сумки в рукава толстовки и в карманы. Оружие придает кроху уверенности, спокойствия. Он надевает перчатки и выходит из туалета. Мужичок в халате все еще носится по лаборатории, как заведенный. Режиссер негромко о чем-то переговаривается с пацаном, охранники скучают. У Призрака отбирают банку на анализ, а потом начинают измерять. Рост и вес, давление и пульс, температуру тела и силу хвата. Даже остроту зрения проверяют на специальном аппарате. Как и говорил пацан, мужичок ничего не записывает, только смотрит на результаты, бормочет «ага-ага» и потеет все сильнее. Видимо, запоминание всей этой информации стоит ему немалых усилий. — Зачем вам все это? — спрашивает Призрак где-то в начале манипуляций. — Мы все проходим стандартный медосмотр, чтобы понять, оказывают ли наши исследования какое-либо воздействие на наши тела, — с готовностью отвечает Режиссер. А Призрак думает, что им надо было заинтересоваться другими тестами, вроде тех, которые проходишь у психотерапевта. Хотя высока вероятность, что эти ребята изначально с приветом. Процедуры подходят к концу, и Режиссер манит Призрака дальше по коридору. Тот отчетливо ощущает, как мужичок из лаборатории дышит ему в лопатки. Наверняка с удовольствием препарировал бы его, если бы только начальство разрешило. Неприятные воспоминания заставляют поморщиться, Призрак сжимает кулаки пару раз. Он убил тех. Убьет и этих. …если понадобится. Из коридора они гуськом выходят в совсем крохотную проходную, по стенам которой висят костюмы биозащиты, потом в еще один шлюз, где паранойя Призрака уверяет, что его вот прямо сейчас пырнут в почку, и наконец шагают в просторное помещение. В очень просторное помещение. На сколько этажей они спустились под землю? Пять-шесть? Стальной потолок этого зала скорее всего упирается в какую-нибудь неприметную полянку рядом с заводом. Задняя стенка гигантской комнаты теряется во тьме. На бетонном полу установлены прожекторы, но их света хватает только на переднюю половину помещения. Здесь обитает шесть охранников уже гораздо более бодрых. И тут же снуют трое новых личностей. Двое в светлых рубашках и темных брюках, как пацан, и один в халате, как Режиссер и мужичок-вивисектор. Они все крайне заинтересованы знаками, нарисованными на полу, и здороваются с новоприбывшими лишь отвлеченными кивками. — А вот и моя часть сделки, — объявляет театрально Режиссер, раскидывая руки. — Грандиозно, не правда ли? Призрак примечает, что в стене за спиной установлено стекло на высоте метров трех с половиной. Наблюдательный пункт. Интересно, кто останется здесь, а кто поднимется туда? — В вашу часть сделки входил ритуал, — говорит Призрак. — И он вот-вот начнется! — обещает Режиссер, перекатываясь с пяток на носки игриво. — И для связи с тем миром необходима ваша кровь, прошу. Один из трех местных «исследователей» подходит к нему с крупной медной чашей в руках, на поясе у него висит крупный кинжал в ножнах. — Лейтенант Райли? У этого индивидуума тоже нездорово блестят глаза, и Призрак впервые допускает мысль, что они все обдолбанные здесь. Немолодой высокий мужчина, протягивает в его сторону чашу и произносит с трепетом: — Для связи нужна кровь. На мгновение Призрак хочет пойти на попятную, хоть и понимает, что никакого пути назад нет. Он матерится тихонько под нос, доставая из сумки пухлые пакеты. Все в комнате на мгновение замирают, когда те шлепаются в чашу. — Я же говорил, говорил! — потирает руки Режиссер. — Вот увидите! Точнее, услышите! — обещает он Призраку. Долговязый мужчина отходит в круг других людей, опускает чашу на пол и встает на колени. Он сгребает все три пакета разом, достает дрожащей рукой кинжал со второй попытки, а потом тыкает им в пакет. Кровь плещет в чашу, брызгает на его белую рубашку. Он не обращает ни капли внимания, и вскрывает второй пакет. Все почему-то наблюдают за этим действом, не отрывая глаз. Возможно, ритуал и правда уже начался. Или они просто сейчас забьются в экстазе, и на этом вся мистика закончится. Черт, когда пацан говорил про миры, то Призрак всеми силами пытался оградить этот слабый огонек надежды. Не доверять каждому слову, не верить слишком сильно, чтобы не сглазить… А сейчас он так близок к разочарованию. Потом дает себе мысленный подзатыльник. Ментальное состояние, да? Как бы глупо это все ни выглядело, как бы безумно ни звучало… Если он еще хоть раз услышит голос Джонни… Долговязый осушает пакеты, чуть ли не отжимает их, пытаясь выдавить все до капли. Он выглядит так, будто готов Саймонову кровь слизывать с пальцев. Это немного странно — ощущать себя не самым дефективным человеком из присутствующих. Люди начинают суетиться вокруг чаши, окунать в нее кисточки, обновлять рисунки на полу и добавлять новые письмена. Режиссер наблюдает за всем этим с широкой улыбкой на устах, замечает взгляд Призрака. — У нас все получится! Я чувствую! — сообщает он свистящим шепотом. Призрак хмурится. Увещевания начинают звучать не слишком-то убедительно. До этого все вели себя так, будто здесь что-то уже получалось. В отличие от тех же ребят, которые пытаются найти лестницу в рай. В этот момент пацан, который отходил к стене и к каким-то вещам, сложенным там на стульях, разворачивается и ступает торжественно в сторону исследователей с подносом на руках. На подносе стоят древнего вида металлические кубки. — Все, по местам! — командует Режиссер, резко хлопая в ладоши. Люди дописывают какие-то детали, а потом вскакивают и распределяются вокруг начертанных знаков. Пацан обходит их, и каждый берет по кубку. — Прошу, прошу, — Режиссер указывает на оставленные пустоты в кругу людей, — то, чего вы так ждали. Он занимает сам одно из мест, берет бокал, улыбаясь Призраку, и будто бы поднимает тост. Призрак поправляет сумку на плечах так, чтобы не мешалась. Вступает в круг, прямо напротив луча огромной пентаграммы, выведенной непонятными символами. Пацан встает перед ним с подносом, на том осталось два бокала. Темная жидкость внутри поблескивает в полумраке комнаты. Призрак протягивает руку и видит, как у пацана нервно дергается кадык. Чужие взгляды жгут его кожу. Они его препарируют. Они его траванут, но не дадут сдохнуть, нет, это было бы слишком просто. Они разрежут его на части, они будут купаться в его крови и сожрут его органы, и при этом будут заставлять жить. Призрак не выдержит этого снова, он не выдержит, он не сможет, он не сможет, не опять… …хотя какая теперь разница? Разве физическая боль способна сравниться с оглушающей тишиной тоннеля? Призрак лелеет крохотный фантом надежды, запертый в грудной клетке. Он сжимает пальцы на золоченой узорчатой ножке. У пацана раздуваются ноздри, когда он беззвучно выдыхает. Он берет оставшийся бокал и относит поднос в сторону. Замыкает круг. Режиссер объявляет что-то заковыристое на латыни и первым опрокидывает свой бокал. Остальные следуют нестройным хором. Призрак смотрит на пацана. Тот вторит фразу, зажмуривается и пьет большими глотками, красная жидкость проливается из уголка его рта, пятнает рубашку. — Пожалуйста, лейтенант Райли, — произносит Режиссер с милейшей улыбкой. — Это необходимо для ритуала. Призрак думает про Прайса, Гэррика и Ласвэлл, когда приподнимает балаклаву и делает глоток. Он думает про Джонни. Кислое вино противно вяжет язык. — До дна, до дна! — подбадривает Режиссер. — Вы же хотите услышать его? Призрак осушает бокал и тут же закрывает лицо. — Что теперь? — Теперь вы можете наблюдать, лейтенант. И помните, что все зависит от вашей веры. Исследователи уже отставили свои бокалы на пол, и долговязый снова выходит в центр круга. Остальные напевают что-то невнятное хором. Долговязый таращится в кровь в чаше, и начинает высказывать в нее какие-то другие фразы, которые тем не менее переплетаются с тем, что поют остальные. Призрак пытается абстрагироваться немного от того, как это все странно. Он думает о Джонни. Он думает о раскатистых шотландских ругательствах и нахальной улыбке, и ловких пальцах, которые с одинаковым успехом обезвреживали бомбы и мухлевали в покер. Он думает о несмешных шутках, от которых тот стонал вымученно, но на каждый анекдот Призрака находил свой, не менее паршивый. Он думает о том, как они делили тепло на двоих в какой-то глуши за полярным кругом. Думает, о том, как Джонни наваливался на него беззастенчиво и тут же начинал храпеть после каждой совместной миссии. Вспоминает, как Джонни сидел со своим альбомом и перекатывал задумчиво карандашом по губам, и Саймон впервые в жизни завидовал карандашу. Впервые за долгое время он хотел поднять руку и дотянуться до кого-то. Достигнуть. До сих пор хочет. В фантазии Призрак дотрагивается до него, и Джонни вздрагивает, словно просыпается, переводит на Саймона изумленный взгляд голубых глаз. В грудной клетке ноет и болит, и тоскует. Нужно всего-лишь верить. Песня вокруг достигает какого-то апогея, долговязый уже кричит во всю глотку, поднимает чашу над головой, а потом переворачивает ее и выплескивает кровь на пол. Она брызжет во все стороны, заливает брюки и ботинки долговязого, расползается кляксой по бетону. Разливается медленно по бетону, как в тоннеле. В груди у Призрака происходит что-то непонятное, сердце стучит чаще, пот выступает на спине, в голове словно скапливаются радиопомехи. Пацана шатает. Звуки вокруг отступают на второй план и за шумом в ушах Призрак еле различает, как Режиссер приказывает, чтобы вивисектор помог пацану. У того уже натурально подкашиваются ноги. Вивисектор подхватывает его под белы рученьки, пытаясь увести, но не успевает. Пацан рушится на пол, складывается, как карточный домик. Но никто не обращает внимания на упавшее тело, даже вивисектор бросает его на месте. Все смотрят на Призрака. Они траванули обоих. Чтобы наверняка. Почему-то становится забавно. Режиссер говорит что-то про дозу, вивисектор тычет в часы на запястье, возражает. Охранники по стенкам напрягаются сильнее прежнего, а Призрак все еще не чувствует слабости. У него все еще вяжет во рту, язык сухой и трется о небо наждачкой, его мысли запаздывают немного, но не как от потери крови. Он уверен, что все еще способен постоять за себя. Он просто не будет задумываться об этом очень сильно. Режиссер уже хмурится, он впервые выглядит обеспокоенным, остальные участники ритуала пятятся от Призрака подальше, тогда как охранники вскинули карабины и подбираются ближе. Призраку становится все веселее с каждой секундой от их глупых испуганных лиц. И эта веселость разливается по телу горячей, жгучей яростью. Призрак падает на колени, и ему хочется хохотать. Он распластывается на полу и еле сдерживает рвущийся наружу смех. Эти идиоты дали ему транквилизаторы. Режиссер отдает приказы с явным облегчением в голосе, кто-то тащит от стены стул с противным скрежетом ножек о бетон. Охранники приближаются, опустив карабины, хотя Призрак даже не потрудился закрыть глаза. Уже будучи дома Призрак нашел интересную информацию в интернете. Дело в том, что у одного процента населения при приеме транквилизаторов, а именно флунитразепама, или по-другому рогипнола, или, в народе, наркотика насильников, наблюдаются парадоксальные эффекты. То есть противоположное действие. Призрак этого не знал. И Роба этого не знал. И они узнали об этом одновременно. Призрак лежит и улыбается и никто этого не замечает за балаклавой. Парадоксальные эффекты включают в себя увеличение скорости реакции, повышение уровня агрессии и снижение разумного контроля действий. Призрак тогда впервые увидел на лицах своих палачей истинный животный страх. Он дорого поплатился за это. Они вскрыли его. Но, черт побери… Ему было так весело! Он следит за движением людей по помещению, следит за длинными тенями на стенах, его мозг рассчитывает траектории сам собой. Призрак просто знает, где кто будет в течение следующих нескольких секунд. Тот самый навык, который развивается у всех снайперов. Белый шум в ушах нарастает, фонит, словно сломанное радио. Призрак нашел информацию в интернете, но не стал упоминать в отчетах, не говорил медперсоналу. Эта маленькая незначительная деталь так и не попала в его личное дело. Все, кто узнал о ней в картеле давно мертвы. И Режиссер не знал, никто в этой конторе не знал. Твой командующий офицер предает тебя один раз, а урок ты усваиваешь на всю жизнь. Охранник, который идет к нему, выпускает карабин, тянется за наручниками. Делает последний шаг. Наконец-то. Призрак со всей дури вонзает один из пластиковых ножей в носок его ботинка, и пока этот охранник только тянется в сторону своей ноги и раскрывает пасть для крика, вскакивает с пола, разрывает вторым пластиковым ножом его глотку. Проворачивается на месте, прикрываясь им от того противника, обзору которого не мешают другие люди. Вскидывает карабин, который все еще висит на умирающем охраннике и стреляет под звуки панических криков. Он успевает пристрелить двух бойцов, пока остальные ориентируются в хаосе разбегающихся гражданских. К нему за спину заходят. Призрак крутится на месте, перехватывая труп в руках поудобнее, придает вращения и мощи бедрами и швыряет безвольную тушу в сторону двух нападающих. Упс! Карабин улетает вместе с трупом. Призраку некогда наслаждаться удивлением на лицах, он скачет от пуль, прикрываясь исследователями, которых решетит, как тряпичных кукол. Совершенно бесполезные создания. И тут взгляд его падает на крупный кинжал на поясе его мясного щита. Он, оказывается, прикрывается долговязым! Хороший малый, не то, что остальные! Призрак выхватывает кинжал, и бежит, припадая к земле в сторону самого меткого охранника. Плечо и голень отдаленно саднят там, где их зацепило. —‧‧‧п'ᵖᵘͧгᴴᵘͧᶜьⷺ!‧‧ — окрик сквозь шум помех раздается совсем тихо, но Призрак узнал бы этот голос из тысячи. Его тело реагирует быстрее мысли, и он уже делает кувырок, даже не успев толком ничего осознать. Пуля свистит над головой, поражая прожектор. Теперь этим бедолагам будет еще сложнее целиться. Счастье расцветает в груди, придает сил. Он настигает четвертого охранника, заходит снизу и вспарывает его от паха и до ребер по косой, засовывает лезвие под броник, чтобы точно достать до диафрагмы. Прячется за его спиной от двух оставшихся, пока тот пытается поймать свои кишки. Кидает кинжал в горло ближайшему, а последнему отправляет две пули в лоб из пистолета, который одалживает у своего умирающего друга. Огромный пустой зал полнится эхом от криков и выстрелов. Всем этим ребятам было негде прятаться от него. Прерывистые помехи словно становятся громче опять, рявкает напряженное и затихающее: —‧‧‧ᶜз'ᵃд-ᵘͧ!‧‧ Призрак кидается в сторону и ставит подножку вивисектору, который бежит на него с каким-то шприцем наперевес и озверевшим выражением лица. Мужичок падает с громким хрустом ломающейся кости и начинает вопить, как резаный. Призрак стреляет пару раз ему в затылок. Пущай не мучается. Шум в голове практически сходит на нет, пока он методично добивает выжившего гражданского, который просто сидит у стенки и кричит, обхватив руками голову. В помещении становится чуть тише. Потом Призрак подходит к дверному проему и целится в тушу, которая, улепетывает, прихрамывая, по длинному узкому коридору. Им негде прятаться. Из звуков остаются лишь булькающие всхлипы, но как бы он ни напрягал слух, помехи не возвращаются. Он не знает, что думать, что делать. «Джонни, Джонни, Джонни», пульсирует лихорадочно в мозгу. Призрак закрывает тяжеленную дверь в коридор. Он помнит про двух охранников в лаборатории, еще двух в комнате для допросов. Четверых на КПП. Почему никто из них не бежит на помощь? Они обходят бутылочное горлышко? Он вспоминает и про наблюдательный пункт. Призрак спешит к ближайшему павшему охраннику, начинает стягивать с него броник. В воздухе тяжело стоит вонь крови и трупных испражнений. — Как же так, лейтенант? — раздается слабый плаксивый голос, и Призрак вскидывает пушку в его направлении. Режиссер полулежит, уперевшись лопатками в стену. У него прострелены ноги и кровавые полосы тянутся из центра комнаты, откуда он, видимо, полз. — Вы же были идеальным кандидатом, для вас была рассчитана идеальная доза. Он не представляет опасности, как и все остальные, кто еще цепляется за жизнь. За стеклом наблюдательного пункта все также темно. Призрак продолжает добывать себе броник и амуницию: — Кандидатом для чего? — поддерживает беседу. Почему он больше не слышит Джонни? — Как же! Для них! — драматичная манера изъясняться блекнет от потери крови. Режиссер пытается показать куда-то, но рука его падает на пол. — Для них, — повторяет он сухо. — Вы бы были… идеальным сосудом, — тяжело дышит. — Другие не выдерживали, но вы бы сумели. Мы бы установили связь. Мы все еще можем… Призрак снимает дырявую сумку, которая болталась на нем все это время. Затягивает на себе броник, а под него прячет пластиковую папку с чудом уцелевшим рисунком, почему-то горячим на ощупь. Накидывает лямку карабина на шею, потом вынимает из трупа кинжал и вытирает о его куртку, засовывает за пояс. Встает и подходит к Режиссеру ближе, прерывает его нытье: — Мне нужна одна-единственная связь, — говорит он вкрадчиво, всем своим существом пытаясь уловить те загадочные помехи. — Дай мне Джона МакТавиша, и я стану каким угодно сосудом. Я сделаю все, только верни мне его. — О-ох, — выдыхает Режиссер, и узкие щелки его глаз расширяются от страха. Вот только смотрит он не на Призрака. Тот оборачивается, ожидая нападения, но вместо этого видит лишь тьму. Единственный работающий прожектор валяется на боку в окружении собственных осколков и мигает периодически в неровном ритме. Но даже этого рябого света достаточно, чтобы разглядеть бетонный пол и кровавые кляксы вокруг тел. И то, как эти кляксы движутся. Они не растекаются, как положено жидкости, а тянутся тонкими линиями куда-то к центру круга, где все еще стоит на полу забытая чаша. В воздухе скапливается напряжение, словно перед грозой, но пахнет вовсе не свежестью, а тухлыми яйцами. Серой. — Получилось! — благоговейно шепчет Режиссер, и Призрак стреляет в него не глядя, чисто на автомате. Надоел. Через мгновение беспокоится, что ритуал держался на нем и сейчас все закончится, но чем дольше он смотрит, тем веселей бегут алые ручейки. Даже кровь Режиссера присоединяется к общему действу, прокладывая дорожки у него между ног. Она собирается в центре, образуя круг все больше и больше, и когда неверный свет прожектора наконец попадает на него, то видно, что он уже потерял все красные оттенки и становится абсолютно черным полотном. Свет не отражается от него, а словно пропадает внутри. Из ниоткуда поднимается ветер. Воздух заряжается настолько, что под потолком начинает сверкать электричество, но и эти вспышки не способны прорезать тьму внизу. Призрак смотрит, словно завороженный, как чаша в центре накреняется и падает куда-то внутрь круга. Исчезает. Что ж, это… Это вариант. Призрак оглядывается на темное стекло в стене. Никто так и не прибежал его утихомиривать. Видимо, директор этого театра больше заинтересован в результате опыта, чем в жизнях подчиненных. Но если Призрак попытается прорваться отсюда с боем… Они знают свой муравейник, они обойдут его со спины, здесь слишком много проходов и помещений. Саймон поворачивается лицом к абсолютной тьме. Где-то там рождается белый шум, стонет на высоких частотах и гудит на низких, словно пытается поймать волну. Зовет к себе. Проблема будет найти дорогу назад. Стикс течет только в одну сторону, да? Призрак подходит к одному из тел. Надо же, целехонек. Он нагибается и взваливает сонного пацана себе на плечо. Авось пригодится. Саймон стоит на пороге Ада, слышит насмешливое, пропадающее, но такое долгожданное: — Нu п-ʸˣᵃ⸴ ᴴuͧ п'ᵉᵖᵃ⸴ стᵃᵖл-ᵉu'! Он не может не улыбнуться, он верит всей душой: — К черту, — и делает шаг вперед.