Холод

      Руки слишком холодные. Первая мысль, посетившая ее после пробуждения у разлома, казалась несуразной, глупой, вовсе не подходящей в тот момент. Было холодно. До заледенения, до того состояния, когда даже дрожи не было. Удар прикладом по виску казался вспышкой пламени на теле.        Слишком холодная. Кожу словно с трупа сцепили, а внутрь запихнули целую Антарктиду. Холод везде. Проклятый Ротков будто соткан изо льда. В голове ненароком селится навязчивая мысль — Лэйн и есть человеческое воплощение этого города.        Холодно даже внутри. Ничто не способно согреть тело, но это неважно. Лэйн хочется согреть душу. Внутренности заморожены, ритм сердца настолько тих и редок, что, казалось, оно давно затихло. Может она уже мертвец? Мало ли каких еще тварей создал новый мир, может она одна из них.        Слишком навязчиво. Под коркой ярко бьется мысль, мечта о тепле. Лэйн не замечает лиц, не вслушивается в разговоры, не вникает в события — ей просто хочется согреться. Может это было ее последним желанием перед смерью, может из-за этого липкая идея столь докучливо въелась в ее сознание.        Безразлично.  Ей все равно на пропавшего Ника, не трогает смерть Амира, да и страха перед убийцей, чьей целью определенно была она, девушка не чувствует. Лэйн больше не пугает смерть, хотя и умирать ей точно не хочется. В могиле не будет теплее, чем здесь.        Эмоции настолько слабы, что различить их практически невозможно. Лэйн их все сводит к любопытству. Любопытно переводить книгу и раскрыть наконец ее загадки. Любопытно пролететь несколько миль на руках у Каина и увидеть мир сверху. Любопытно, как будут вести себя дальше сердобольная Анна и мягкотелый Грег после допроса. Но, возможно, чуть больше, чем любопытно было сходить в охотничий дом Бориса Романова и в последствии вновь оказаться недалеко от смерти.        Осознавать его виновность в происходящем в Роткове, смерти членов отряда, Джозефа Р. и неизвестно кого еще было совсем не любопытно. Горечь. Да, кажется, именно она ощущалась при мысли о его причастности. Горечь преследовала Лэйн повсюду, стоило ей только вспомнить золотистые отблески его волос и по-детски голубые глаза. И сладость. Романов весь был таким — горько-сладким; сладкая внешность, но горькая натура; сладкая история и горький конец.        Лэйн, кажется, все давно поняла. Но тянула. Скрывала правду от самой себя как могла, желая подольше чувствовать хоть что-то. Рядом с Борисом становилось неуловимо теплее, что-то медленно таяло внутри, даже руки малозаметно, но согревались.        — Нестрашно, — мягкий баритон Бориса разносится по подземелью. Негромко, но Лэйн кажется, что услышал весь мир. Весь мир в ней одной. Что-то забытое внутри сжимается, а горечь затопляет ее кровеносные сосуды, заставляя сердце пару раз ударить чуть громче обычного.        Ожидаемо.  Лэйн ведь всегда знала правду. Сколько бы ни бежала, не смогла скрыться. Сколько бы ни грелась, не смогла избавиться от холода. Его губы холодные и сухие, когда Лэйн встречает их своими. И все такие же горько-сладкие, как и все связанное с Романовым. В этом поцелуе нет места страсти, нет желания. Это горько-сладкое прощание тех, кто так отчаянно хотел почувствовать хоть что-то и обжегся о реальность.        Когда кинжал в руке Лэйн резко входит в тело Бориса, она чувствует лишь холод, вновь прочно обволакивающий инеем все внутренности.