Пушистый Новый год

      — Серёжа! Прекрати таскать колбасу со стола, я ещё не дорезал салат.       — Я? А почему сразу я? Это всё Муся!       Вышеозначенная Муся, услышав своё имя, оторвалась от созерцания разноцветной мигающей гирлянды на ёлке, красиво отражающейся в её глазах, и с возмущением воззрилась на своего с недавних пор второго хозяина – ну, это уже наглость! Признаться честно, она не отказалась бы от кусочка аппетитно пахнущей колбасы, которую хозяева вероломно переводили почём зря, кромсая кубиками и смешивая с какими-то отвратительными малосъедобными овощами, – но она была воспитанной кошкой и никогда не посмела бы украсть что-то со стола. Зато второй хозяин, называемый Серёжа, хитро улыбаясь, пока Харитон не видит, постоянно крутился рядом и так и норовил стянуть то ломтик колбаски, то пластик сыра, то мандариновые дольки – маленькие кусочки праздника, да ещё и специально ради этого отвлекал Харитона, подбираясь сзади и начиная тискать его своими большими ручищами, чтобы тот расслабленно прикрыл глаза, откинул голову на его плечо и не заметил воровство. Муся сразу раскусила эту тактику. Но она решила не выдавать Серёжу, потому что была воспитанной кошкой. И потому, что Харитон Серёжу очень любил.       Серёжа появился в доме не очень давно, в этом году. Он был большой, – Мусе казалось, что он в два раза крупнее Харитона, – громкий и тёплый, с первой встречи смотрящий на неё с детским восторгом и постоянно пытающийся её погладить, зарываясь мозолистыми пальцами в её мягкую белую шёрстку. Но с ещё большим восторгом он смотрел на Харитона, кажется, даже забывая моргать, когда они пили чай на кухне и сидели за столом друг напротив друга, и Муся постановила: он хороший. Можно было спрятать когти и приберечь их для ещё одного гостя, который раньше изредка заходил к ним домой – и вроде бы ничего плохого не делал, но она его недолюбливала. Тот заслуживал всех царапин, которые получал, когда под ехидный смех Харитона пытался неловко взять её на руки.       Муся довольно быстро поняла, что у Серёжи можно выпросить сколько угодно еды, и он никогда не откажет, несмотря на ворчание Харитона: «Ты совсем её разбаловал», а ещё на широкой груди Серёжи можно было сладко спать, и в продолжение всего её безмятежного кошачьего сна он старался не двигаться, чтобы случайно не потревожить её покой. Харитон обычно, закончив свою работу за столом, осторожно укладывался рядом и устраивал голову на Серёжином плече, чтобы получить свой кусочек тепла, которого уж точно хватит на всех. Муся могла поклясться: в такие моменты он мурлыкал в точности как она. Ну, или это казалось ей сквозь сон…       Единственное, чего Мусе не нравилось – иногда её не пускали в спальню или в ванную, делая за закрытыми дверями что-то ужасно интересное, оттуда доносились вздохи и шорохи, и красивый голос её хозяина так ласково вытягивал «Серё-ё-ёжа», что Муся задумчиво поводила ушами и терпеливо ждала, пока однажды они всё-таки потеряют бдительность и, привычно начав тискаться перед этим, забудут закрыть дверь. Тогда Муся узнает, почему, когда двери наконец открывались, Харитон выходил оттуда такой раскрасневшийся и счастливый, целовал её в нос и, подхватив её на руки, неслышно шептал в её шёрстку: «Мусенька, мы больше не одинокие, представляешь? Ты бы знала, как я его люблю».       Муся знала, и её густая шерсть хоронила в себе эти слова.       — Не смей валить всё на Мусю, иначе выставлю на мороз, — строго, но всё же беззлобно погрозил Харитон кухонным ножом, который держал в руках. — И побежишь в магазин за новой колбасой, сыром и майонезом.       — А майонез-то чё? Майонез я не ел! — возмутился Серёжа, уже успевший обрядиться в праздничную новогоднюю шапочку и повесить на шею мишуру. Сегодня он был одет в тёплый узорчатый свитер, который подарил ему Харитон; пушистая мишура болталась на шее, и Муся загипнотизированно следила за этой блестящей шуршащей штукой, думая, что очень хочет с ней поиграться. Впрочем, на ёлке висит такая же… Много таких же.       — Майонез заканчивается, потому что салатов много, — слегка устало пояснил Харитон.       — Мы могли бы и не готовить столько всего, как будто готовим на всё ебучее Предприятие, — Сергей обвёл глазами стол, который они сегодня весь день общими усилиями наполняли всевозможными праздничными блюдами – справа стояли уже готовые, по центру на двух разделочных досках, как в какой-нибудь кулинарной телепередаче, вершилось волшебство, слева ждали своего часа заготовленные продукты, и посреди всего этого – Харитон, непривычно воодушевлённый, невыносимо красивый, с поднятыми до локтя рукавами такого же новогоднего свитера, но какой-то встрёпанный и уставший. Нечаев почувствовал укол совести: сам же не давал ему спать накануне, когда они благополучно решили не идти на корпоратив Предприятия 3826 и, вопреки указу товарища Сеченова «Явка всех сотрудников обязательна», остались дома и провели весь вечер, а потом и всю ночь в спальне, занятые только друг другом. Неудивительно, что теперь Харитон выглядел измотанным.       Он отложил нож в сторону, опустил рукава, зябко натянув их до самых пальцев, и пожал плечами:       — Я просто хотел, чтобы всё было идеально. Это первый Новый год спустя долгое время, который я отмечаю…       — Отмечаешь как? — не понял Сергей, ожидая продолжения фразы.       — Не «как», это законченное предложение. Это первый Новый год, который я вообще отмечаю. В прошлые годы, не считая, конечно, детства, для меня это был обычный день. И я проводил его либо на работе, погружённый в свои опыты, либо дома немного смотрел телевизор и ложился спать. Я даже никогда не ставил ёлку.       Муся, увлечённо обнюхивающая огромную – такую же, как Серёжа? – широкую и густую живую ель, отчаянно пахнущую морозом и хвоей, могла подтвердить его слова. Такое суетливое оживление, как сегодня, происходило на её памяти впервые: с утра Серёжа торжественно внёс в квартиру эту пышную лесную красавицу, затем они пару часов украшали её, прерываясь на поцелуи и на то, чтобы отнять у Муси дождик, который та пыталась поглотить, затем занялись готовкой… Кроме того, телефон дребезжал от звонков, на которые радостно отвечал Сергей, то и дело весело гаркая в трубку: «С Наступающим, Дмитрий Сергеевич!», «И тебя с Новым годом, Катя!», «С Наступающим, Лариса! Я передам Харитону», «А ты, фриц, иди нахуй со своим поздравлением».       Для Сергея и для самого этот Новый год, по сути, был первым, когда он отмечал его так, как всегда хотел – с любимым человеком рядом, с ощущением нужности и неодинокости, с любовью и уютом. Без тревог, без кошмаров военной службы, без тоскливой пустоты – как будто жизнь наконец-то обрела смысл. Но он и раньше любил праздники – и Новый год, и майские, когда они отмечали с сослуживцами или друзьями, Сергей до травмы ведь был душой компании, а вот Харитон, должно быть, тонул в своём одиночестве каждый Новый год. И сейчас он так старался устроить идеальный праздник именно из-за него – из-за Сергея. Для него.       Для них обоих.       — Всё и так идеально, душа моя, — выдохнул Нечаев, спешно обогнув стол и подойдя к Харитону, чтобы заключить его в объятия. Почувствовал уже привычное: как тот сначала неосознанно и настороженно немного сжимается в его руках, а потом, словно учась доверять, расслабляется и позволяет обнять крепче, теснее. Уткнулся носом в родные волнистые пряди на затылке, теперь припорошенные лёгкой сединой, как снегом. — У нас самая красивая во всём СССР ёлка, куча самой вкусной еды и самый красивый во всём СССР ты.       — Льстите, товарищ майор-р, — довольно мурлыкнул Харитон, подняв к нему голову – и они оба сами не заметили, как потянулись друг к другу, будто магнитом их тянуло, и снова начали целоваться. Сначала ласково и неспешно, но потом всё более страстно и ненасытно. Чёрт возьми, они могли провести так целый день – что иногда и делали, когда выходные и отпуска обоих чудом совпадали, и если Харитона удавалось оторвать от работы – просто растворяться в поцелуях, наслаждаться друг другом, чувствовать, как внутри разгорается пожар от его близости, его запаха, его тонких, но таких податливых губ…       Бам! Шурх!       Харитон и Сергей резко оторвались друг от друга и синхронно повернули головы на источник шума. Ёлка, их пушистая красавица, которую они старательно наряжали всё утро, споря из-за сочетания цвета шаров, сейчас лежала поверженная на полу. Звезда на макушке не разбилась только чудом, а вот некоторые из ёлочных игрушек не избежали этой печальной участи, выдернутые при падении из розетки гирлянды погасли, а мишура и яркие разноцветные флажки тянулись в сторону нарушительницы спокойствия и подлой преступницы – которая сама при попытке побега запуталась в мишуре и только жалобно мявкнула.       — Вот тебе и идеальный Новый год, — растерянно пробормотал Нечаев, глядя на уроненную ёлку. А ведь поставил он её крепко – к полу её, что ли, надо было прикрутить? Уму непостижимо, как такая маленькая кошка смогла учинить такой беспредел! Несмотря на весь ужас ситуации, его начал разбирать смех.       Харитон его весёлости отнюдь не разделял. Выпутавшись из его объятий, он наставительно зашипел:       — А потому что целоваться надо меньше! — как будто, блядь, сам не хотел так же сильно его губ. — Если бы мы следили за Мусей, ничего этого не случилось бы! Поднимайте её теперь, — властно кивнул на ёлку; в минуты, когда ворчал или ругался на него, Харитон почему-то опять начинал церемонно обращаться к нему на «вы». Он проследил, как Нечаев покорно поплёлся поднимать ёлку, а сам двинулся к Мусе, прижавшей уши и с надеждой смотревшей на хозяина: — Испугалась, моя сладкая? А кто такая хорошая кошка? Кто моя умница?       Сергей, укалывая руки об острые ёлочные иглы, только усмехнулся: в этом доме было негласное правило – что бы ни случилось, Муся ни в чём не виновата, а тот, кто посмеет её ругать, сам получит пиздюлей.       Спустя час ёлка была поднята с пола и установлена снова, на этот раз – более надёжно, разбитые игрушки заменены на другие, ещё остававшиеся запасными в коробке, осыпавшиеся иголки и осколки игрушек заметены с пола, гирлянды вновь включены в розетку, наполняя комнату уютом и ощущением волшебства. Муся играла на полу с выделенной специально для неё ниткой серебристой мишуры, изредка виновато поглядывая на Харитона. Хоть тот её и не винил, она сама испытывала угрызения совести: всё-таки она – воспитанная кошка. Просто очень любопытная.       Когда куранты начали отмерять свой двенадцатикратный шаг, Сергей и Харитон, бок о бок сидевшие за столом, подняли бокалы с шампанским. У обоих звёздным светом блестели глаза – может быть, то были отблески гирлянд, а может – настоящее искрящееся счастье.       — Я люблю тебя, — произнёс Нечаев слова, с которых когда-то всё началось. — Больше жизни. Жизнь у меня была херовая, но ты – лучшее, что в ней случилось.       — Я тоже люблю вас, товарищ майор. Я без вас теперь никуда.       Улица за окном оглушительно и звонко взорвалась звуками салютов, и Муся, испугавшись и снова поджав уши, не сразу заметила, что её хозяева, едва выпив по бокалу и не съев почти ничего из приготовленного, снова принялись целоваться и обжиматься – Харитон опять почти замурлыкал и даже застонал, но, как успела понять Муся, в объятиях Серёжи её хозяину никогда не было больно, – а потом переместились в спальню, забыв выключить в гостиной телевизор, шумящий праздничными программами, забыв, что Муся осталась наедине с ёлкой и с блюдами на столе, и – на этот раз наконец-то забыв закрыть в спальню дверь.       Спустя ещё несколько минут оттуда раздались уже знакомые стоны, шорохи и сбивчивое непонятное «Да, да, Серё-ёжа, пожалуйста, возьми меня уже» красивым хриплым и требовательным голосом хозяина, заглушаемое звуками салютов с улицы. Из телевизора запело: «Никого не будет в доме, кроме сумерек»…       Никого не было в комнате, кроме Муси. У неё был выбор: продефилировать между расставленных на столе красивых салатниц и стеклянных фужеров, чтобы украсть с тарелки умопомрачительно пахнущую ножку курицы, снова потянуть за привлекательно висящую и гипнотизирующую своим светом гирлянду на ёлке или тихонько зайти в спальню, чтобы всё-таки удовлетворить своё любопытство и узнать, чем же таким там занимаются хозяева…       Но Муся не стала делать ничего из этого – всё же она была очень воспитанная кошка. Вспрыгнув на подоконник, она свернулась калачиком и мирно уснула, пока в новогодних сумерках за окном валил хлопьями снег – такой же ослепительно-белоснежный и пушистый, как и она сама.