you better try

      Какое по счёту Рождество Лиса проводит одна? Она не знает. Сбилась со счёту. Каждый раз гуляя по улицам в канун праздника, она то и дело сталкивается с влюблёнными парами, что вызывает то ли отвращение, то ли искреннюю зависть. Нет, у неё есть друзья, с которыми довольно повезло, но присутствовать в этой компании становится уже невыносимым.        Всё из-за неё. Из-за Дженни. Той, которая, улыбаясь, заставляет Манобан впасть в ступор; той, во взгляде которой Лалиса забывает собственное имя; той, в присутствии которой поначалу становилось до ужаса тепло и так правильно и той, которую ныне Лиса просто не может видеть. Ким неустанно делает акцент на том, что они лучшие друзья, а Манобан от этого топором по самым рёбрам. У Дженни вчера свидание, сегодня расставание, завтра новая симпатия. И так по кругу. Всегда кто-то и никогда Манобан.        Чеён не знала — догадывалась. Поведение Лисы заметно изменилось, она стала отдаляться от компании, будто так проблема уж точно решится, а при каждой попытке завести на эту тему диалог Пак быстро обрывали. Манобан мнится, что подобным способом чувства удастся затолкать поглубже, ввиду чего они, быть может, исчезнут вовсе, но Чеён иного мнения. Вот только слушать её никто не хочет. Кажется, это Рождество Лиса и впрямь проведёт в полном одиночестве. Наверное, оно и к лучшему.        До праздника два часа. Лиса без какого-либо освещения на кухне пустой квартиры наблюдает за разноцветными уличными огоньками, однако даже толики хорошего настроения они не приносят. Посреди стола лишь бутылка красного мартини, и, расправившись с ней в скором времени, Манобан планирует улечься в постель, ведь Рождество — не более, чем обычный день. Раньше она была совершенно противоположного мнения. Но ведь глупо винить в этом Дженни? Та даже не в курсе о чувствах подруги.        Лалису медленно, а вместе с тем и крайне чудовищно рвёт на две части, одна из которых желает остаться к Ким как можно ближе, другая — требует бежать от неё прочь. Манобан не ведает, какое решение заставит не начать новый год со страданий.

не могу поверить, что мне больно,

помоги мне отключиться

      Поток нескончаемых, уже сдавливающих черепную коробку мыслей прерывает оглушительный телефонный звонок. Чеён. Лиса не хочет поднимать трубку — знает, что Пак собирается предложить. Она под дулом пистолета не согласиться. Однако после четырёх настойчивых пропущенных с раздражённым вздохом принять вызов всё же приходится.       — Нет, — отчеканивает Манобан.       — Ты даже не выслушала.       — А у тебя есть что-то помимо фразы «приходи к нам»? — с напором выдаёт Лиса.       — Послушай, мы и правда ждём только тебя. Джису вот-вот съест все закуски. Пожалуйста, — тише произносит Чеён, и на фоне слышится шум, будто она удалилась от друзей, — я не дура и прекрасно вижу, что ты неровно дышишь к Дженни. Не думаешь, что эта ночь — твой шанс?        — Какой шанс, Чеён? Она два года меня в упор не замечает, а тут вдруг рождественская ночь пошлёт на неё снисхождение?        — Конечно, лучше в одиночестве глушить мартини, чем хотя бы попытаться, да?       — Откуда…       — Брось, я тебя и твои предпочтения с пелёнок знаю. Если не хочешь приходить из-за неё, то хотя бы ради меня. Мне тебя не хватает.       Голос у Пак приобрёл ноты значительного разочарования, и Манобан больно кольнула совесть. Можно ведь просто не контактировать с Ким, сократить с ней общение до минимума, разве нет? У них с Джису всегда полно тем для разговора, и если Лиса вдруг переключится на Чеён, никто и не заметит. Как сказала Пак — стоит хотя бы попытаться. 

каждый раз, когда ты звонишь,

это либо проклятие, либо благодать

* * *

      Проходит по меньшей мере полчаса, как в дверь квартиры Джису раздаётся звонок. Чеён, чуть не сшибая по пути вазу, несётся в прихожую, после чего крепко обнимает подругу. Лалиса всё же пришла.        — Мы не виделись всего четыре дня, ты меня сейчас задушишь.        — Я знала, что ты придёшь.        — Потому что ты манипулятор, играющий на моём чувстве вины.        — А с тобой по-другому нельзя, — усмехается Пак, отходя в сторону и позволяя Лисе пройти.        Она снимает верхнюю одежду и, подхватив пакет с едой, которую успела прикупить по пути, на негнущихся ногах идёт в гостиную. Сердце начинает бешено прыгать в груди от волнения и останавливается вовсе, когда взгляд встречается с чужими карими. Дженни мягко улыбается, и от этой безбожной нежности Манобан желает как минимум упасть в её объятия, вдохнуть уже знакомый вишнёвый парфюм и просто почувствовать то тепло, которое могла дать только она. Но хватает смелости лишь выдавить из себя более-менее приветливую улыбку и сказать сухое «всем привет».        Комната сплошь пестрела праздничными украшениями, и Лиса готова многое поставить на то, что творцом всего этого была Чеён — у неё какая-то особенная страсть к подобному. Впрочем, Джису не против. Усаживаясь нарочно дальше от Дженни, она оглядывает стол, на который подруги всё ещё что-то приносили, бегая из кухни. Манобан тушуется. Ким неотрывно смотрит на неё, игнорируя любимый рождественский фильм по телевизору, и Лалиса молится всем богам, чтобы Чеён и Джису поскорее вернулись.       — Почему ты не хотела приходить? — Дженни прерывает тяжёлое молчание тем вопросом, на который Манобан ещё не придумала оправдание.        Лиса боится смотреть на неё. На её до одури красивое облегающее винное платье, на её привычно спокойное лицо и в её поистине бездонные глаза, в которых она тонет, тонет, тонет. Лалиса делает вид, что осматривает убранство гостиной и отвечает непринуждённо, но с лёгкой дрожью.       — Совсем не было настроения в этот раз, — отчасти говорит правду. — Не хотела портить его и вам.       — Ты бы его испортила, не приди сюда. Вот так просто нарушать нашу ежегодную традицию? Ну уж нет, — усмехается Ким. — Так просто ты от нас не отделаешься.        С этим не согласиться невозможно. Они от Лисы действительно не отцепятся. Она не отцепится. Манобан ничего не отвечает, как бы показывая, что на разговор сейчас не настроена, однако Дженни не спешит оставлять подругу в покое. Она норовит сказать что-то ещё, пока Чеён с массивной тарелкой в руках не появляется в комнате.         — Вот и основное блюдо готово, — во всю улыбается Пак. — Только попробуй притронуться к нему раньше времени, — грозит пальцем в сторону Джису, на что та поднимает руки, капитулируясь.        Улыбка Чеён заметно тускнеет при взгляде на Лису. От той напряжение чуется за версту, и Пак подсаживается рядом, кладя руку на чужое бедро. Манобан всегда нужна была молчаливая поддержка, и именно её она сейчас получала.        До начала торжества велись вольные беседы, и вот, шампанское уже разливается по бокалам, пока остаются считанные минуты. Джису вдруг куда-то тянется и достаёт из-под стола бутылку красного мартини, ставя прямо перед Лисой.        — Неужто ли вы и обо мне позаботились? — настрой Лалисы заметно улучшился.        — Это Дженни купила, — объясняет Джису, и Манобан всё же сталкивается с бездонными карими. Сердце пропускает пару ударов, и она сглатывает от этой беззастенчивой ухмылки Ким. Нет, Дженни не может вот так проявлять внимание и заботу, пусть они и подруги. Лиса попросту не выдержит.        — Спасибо, я…        Лалиса сама не знает, что хотела сказать — дверной звонок её оборвал.       — Мы ещё кого-то ждём? — хмурится Чеён, получая столь же недоумённые взгляды. — Пойду открою.        Она пробыла в прихожей по меньшей мере минуты три, и ввиду играющей музыки разговор был приглушённый. Гость оказался явно нежеланный, ибо Пак вернулась с укоризной в глазах, обращая её на Дженни.        — Можно было хотя бы предупредить, что твоя пассия нагрянет? Мне пришлось на ходу придумывать отговорку, почему тебя здесь нет.        Сердце Манобан, кажется, перестало биться. У Ким снова кто-то есть. Кто-то, но не она.        — О ком ты? — Дженни сводит брови к переносице.       — Отлично, ты теперь не помнишь, с кем спишь. Брюнетка с длинными волосами. На Лису чем-то похожа, — тараторит Пак, не сразу понимая, что ляпнула. Лалису передёрнуло. Она украдкой наблюдает за Ким, и та заметно нервничает. — Только не говори, что и сейчас не поняла, про кого я. У неё ещё пирсинг на губе.        — Лиён, — констатирует Дженни, тут же стискивая зубы. Манобан не в состоянии считать её эмоции. — Я ещё два дня назад сказала ей, что на Рождество буду не с ней, как бы давая понять, что эти отношения стоит прекратить, но…       — Узнаю подругу, — издаёт смешок Джису. — Ты та ещё Казанова, но отшивать совершенно не умеешь. Как она вообще адрес узнала? — задаётся она.        — Да откуда мне знать? — повышает голос Дженни. Глаза забегали, а грудная клетка стала чаще вздыматься. Что с ней?        — Ладно, плевать, я её выпроводила и надеюсь, что больше никто не заявится. Осталось пять минут, давайте уже, — подгоняет Пак, заставляя всех проверить наполнение бокалов.        Когда время приходит, бокалы под соответствующие возгласы бьются друг о друга, но Лиса и Дженни молчат, лишь пожирая друг друга взглядами. Им определённо нужно поговорить. Проходит около часа, прежде чем Чеён предлагает прогуляться, на что получает два отказа. По взору Манобан всё понятно, и Пак просто уводит Джису в сторону прихожей. Входная дверь захлопывается, а уровень напряжения в гостиной вырастает до предела. Дженни не знает, как начать, Лалиса — всё ещё не придумала отговорки.        — Ответишь, почему так отреагировала на слова Чеён? — наконец спрашивает Манобан.       — Ответишь, почему избегаешь меня? — парирует Ким.       Снова тишина. Вот и поговорили. Лиса нервно перебирает край ажурной скатерти, пока Дженни очерчивает пальцем ножку бокала. Кто-то должен начать, и Манобан всё же набирается смелости.        — Хорошо, раз на то пошло, новый год нужно начинать с правды, — выдыхает она, заглядывая в глаза напротив, и снова тонет, тонет, тонет… — Не знаю, что из этого выйдет, но молчание кажется уже мучительным. Почему избегаю тебя? Потому что хочу выкинуть тебя из своей головы. Только даже если и забиваю мысли чем угодно, ты приходишь во сне. От тебя никакого покоя, Дженни, и мне, наверное, это даже нравилось бы, не будь ты такой. Ты постоянно с кем-то и ни с кем одновременно; ты всегда принадлежишь кому-то и в то же время никому. Поражаюсь, где ты находишь всех этих девушек, но я их прекрасно понимаю. Люди падки на красивое. А ты так красива и хороша собой, что я… — она запинается. — Что я, как видишь, даже слов подобрать не могу.        Ким выдерживает паузу, томно проходится по Лисе сверху вниз, переваривает услышанное, явно приходя к определённому выводу. Даже дурак поймёт, к чему клонит Манобан. Но Дженни мало этих слов. Ей нужно чёткое признание. Стерва.        — Стало быть, они все клюют на меня исключительно из-за моей внешности? — она выгибает бровь. В её взоре что-то заметно изменилось, Лиса пока не понимает.        — За них я не могу говорить.        — А за себя? — Ким тараном пробивает путь к правде, не позволяя Манобан отвечать уклончиво, и та сдаётся.       — Я тебя давно знаю. Да, пусть и не настолько, как Джису и Чеён, но достаточно, чтобы… — фраза в очередной раз обрывается под страхом произнести то, что мнится чем-то запретным. Лиса отводит взгляд, до жуткой пульсации закусывая губу, а Дженни почему-то улыбается.        — Чтобы..? Договаривай, — требует Ким. Лалиса под этим сумасшедшим давлением не знает, куда себя деть.

но разве ты не хочешь такую сумасшедшую, как я, милая?

      — Чтобы влюбиться, — выпаливает Манобан, осмеливаясь посмотреть в глаза.        На этот раз тишина, кажется, способна раздавить Лалису, стиснув ужасно пронзительным звоном в ушах до полной отключки. Сердце отбивает лихорадочную чечётку, находясь в шаге от приступа, и Лиса уверена, что это худшее рождество в её жизни. Лучше бы она провела его в компании мартини у себя дома. Так было бы спокойнее. 

я хочу напиться и

смотреть американскую классику

      — Знаешь, — Дженни поднимается, начиная медленно обходить стол в направлении Манобан, — я и сама сбилась со счёту, сколько девушек на меня «были падки», как ты выразилась. — Мерный цокот каблуков пробивает Лалисе череп почти буквально. — Но я могу раскрыть небольшую тайну. Только тебе. Я ни в одну из них не влюблялась.        Она нависает над Манобан голодным стервятником, и лучше бы Лису сейчас действительно разорвали на части. Ким перешла допустимую границу близости, при которой ещё возможно сохранять рассудок. Ныне у Лалисы голова кругом от пленяющего аромата, точёной фигуры и всё тех же не имеющих глубины карих глаз. В горле пересыхает.       — Зачем ты это рассказываешь? — выходит хрипло.        — Ты ведь хотела знать, почему я отреагировала на слова Чеён подобным образом. Та девушка, что приходила, и впрямь похожа на тебя. Они все чем-то походили на тебя. Можно подумать, что я маньяк, — усмехается Дженни, — но я, бывая на бесконечных свиданиях, лишь пыталась убежать от самой себя в попытке найти достойную замену.       — Красноречия у тебя всегда было не отнять, но прекрати говорить загадками.        — Мне было легче создавать видимость, что мы друзья, улыбаться тебе и каждый вечер глушить белое сухое в чужой компании. В моих руках и постели были все они, но в мыслях всегда ты. Я слушала все их монологи, открывающие душу на распашку, и хотела, чтобы это была ты, чтобы ты открыла мне душу. Хотела смотреть только в твои глаза и ловить только твою улыбку. Забавно, не находишь? Разрушить дружбу казалось непростительным, и в какой-то момент ты сама стала отдаляться. И вдруг я подумала, что так даже лучше, пока не начала догадываться. Ты, как и я, попросту заталкивала чувства как можно глубже, надеясь, что они пропадут сами по себе. Ах да, ещё я ненароком подслушала ваш сегодняшний телефонный разговор с Чеён. У меня лишь один вопрос, дорогая. Лучше и дальше глушить мартини в одиночестве или всё же стоит хотя бы попытаться?       Манобан суетливо бегает от шоколадных глаз к алым губам, пытается разобрать хоть что-то в своей голове, взвешивает «за» и «против» и слишком долго думает. Настолько непростительно долго, что вздрагивает, ощущая на щеке осторожное касание тёплой ладони. Дженни очерчивает скулы, линию челюсти и так чертовски нагло проводит большим пальцем по нижней губе Лалисы. Сердце выламывает грудину, пригоняя всю кровь к лицу, и Лиса теряет остатки здравого смысла, оставляет его где-то там, в уже уходящем году. Она поднимается, медленно наступая, пока Ким не упирается лопатками в стену.        — Как же твоя девушка? — усмехаясь, издевается.        — Считай, что её больше нет.        Расплывшись в довольной ухмылке, Манобан проделывает то же самое: проводит пальцем по губе, слегка стирая помаду, хватается за подбородок и рывком за талию заставляет Дженни оказаться в нескольких жалких миллиметрах.        — Стерва, — шепчет она, в ту же секунду утягивая Ким в поцелуй — до нетерпимости желанный, до пошлости жадный и до опьянения сладкий. 

тебе нужно просто смириться,

если ты хочешь такую сумасшедшую, как я, милая

      Лалисе на мгновение кажется, что её ноги подкашиваются, словно мозг пытается обработать происходящее, но ничего не сходится. Дженни, всё это время твердящая с титанической уверенностью и лёгкой улыбкой «подруга», ныне целует с таким напором, что у обеих сдаёт дыхание. Дружба встала под сомнение, когда Манобан начала теряться при взгляде на Ким; она начала давать трещины, когда Манобан поняла, что влюбилась; она с громким лязганьем развалилась только что — в момент, когда обе оказались в спальне, когда Лиса сорвала бордовое платье с чужого тела, когда начала оставлять отпечатки пальцев, а затем и губ по всей коже. Друзья так не делают. Но дружба — не для них.        Для них — касаться друг друга, целоваться до онемения, срываться на сладкие стоны и говорить тихое, но искреннее «люблю». Принимать иную реальность ни та, ни другая не согласятся. Лалиса свою любовь закрепляет в тёмных засосах, лёгких покусываниях и нежных поцелуях куда-то в ключицу. Дженни же — в розоватых царапинах на спине, непристойной ухмылке сквозь бесконечные поцелуи и откровенном «быстрее».        Стоны варьируются от почти неслышных и хриплых до оттого шумных, что врезаются Манобан бетонно на подкорку. Лиса целует её сплошь всю, не сбавляя темп, и Ким под ней желает раствориться. Затяжное молчание превратилось в невыносимое мучение, а попытки закрыть чувства на увесистый замок в конечном счёте привели их к этому. К тому, что давно сбитое и невосстановившееся дыхание, чёрт знает какие по счёту оргазмы и рьяные поцелуи не приносят насыщения.        Когда Дженни бесстыдно разводит её ноги, опаляя горячим выдохом плоть, Лалиса лишь закатывает глаза. Она верит, что не является очередной разовой пассией Ким. Дженни же знает наверняка. Лиса — другое, вне сравнений и конкуренций. Она такая одна, и Ким в это убедилась — ровно тогда, когда собственное тело уже истощилось, когда вдоль и поперёк изучила смуглую кожу, когда испробовала Манобан сполна. Хотя «сполна» никогда не будет.        Она у Лалисы на коленях, оплетает руками шею, трётся о нагое бедро, получая очередной оргазм и вялые, но всё такие же желанные поцелуи. Та обнимает трепетно, утыкается носом между шеей и ключицей, вдыхает остатки вишнёвого парфюма и понемногу приводит дыхание в норму. Дженни нежно целует в висок, прижимаясь ближе, и Лисе не надо никаких слов, чтобы всё понять. Ким верит, что разрушившаяся с этих пор дружба того стоила. Манобан же знает наверняка.        Они молча лежат ещё минут десять, пока Дженни беспечно водит пальцами по чужому торсу, а Лиса медленно перебирает её тёмные волосы.        — Когда ты поняла, что влюбилась? — вдруг спрашивает Ким.        — Влюбилась, наверное, сразу, как только увидела, поняла — только через полгода после знакомства.        — И тут совпало, — усмехается Дженни. — И зачем мы так долго друг от друга бегали?        — Может, для того, чтобы именно на это Рождество я наконец задала тебе вопрос.        Ким приподнимается на локте, хмуро смотря на Манобан, а у той только лёгкая улыбка на лице.        — Ты будешь моей девушкой?        — После того, что произошло несколько минут назад… дай-ка подумать, — Дженни закатывает глаза в своей привычной манере, когда раздражается, после чего произносит короткое «разумеется» и снова целует. Однако в этот раз ненадолго.        Со стороны прихожей слышатся шорохи, а затем и возмущённый голос Джису.       — Вот на кой чёрт нужно было тащить меня через весь центр? Я по меньшей мере заработала обморожение.        — Да замолчи ты, — шикает Чеён. — Объяснила же всё.        — Помню я, помню. Надеюсь, ты оказалась права, и нам не придется думать, куда прятать трупы, — раздаются шаги в сторону гостиной. — Они в моей комнате. И явно на моей кровати… Кажется, Рождество удалось на славу.        Лиса уверена, что это лучшее рождество в её жизни. Она и впрямь благодарна, что не провела его в компании мартини у себя дома. Так было бы неспокойно. Так она бы не лежала сейчас в обнимку с той, кому всё же призналась. Дженни верит, что этому поспособствовало Рождество. Лалиса же знает наверняка.

я чувствую себя потрясающе.

чёрт возьми, потрясающе.

и я думаю о тебе, пока я здесь,

выше Бога