Да в жо... эти леденцы!

      — Обхвати губами, Кинни, давай! И языком, языком! — властный, дерзкий и вместе с тем раздражающий голос Ахава доносится до ушей Кинича.       Тот с нечитаемым лицом всё-таки вскидывает брови и не очень понимает, какого чёрта Ахав говорит ему это, пока он держит в руках обыкновенную, хотя и длинную, конфету леденец. Радужную и извилистую, на манеру спиральки, и сантиметров на пятнадцать.       — Ахав, я не хочу её есть.       — Да не жри, соси! — взвыл Ахав, недовольно паря вокруг Кинича в своей несчастной 2D форме пиксельного дракончика, ведь человеческую он потерял по собственной глупости. — Если бы не та дурацкая ситуация, я бы сам уже направил тебя, куда надо!       Губы Кинича против воли слабо подрагивают, и лёгкая ухмылка образуется на его лице когда он отворачивается и продолжает перебирать конфеты, что подарила ему Качина. «С Новым годом!» — поздравляла их с час назад кроха из Детей Эха, держа в своих ладошках связку леденцов на длинных палочках. Она настороженно поглядывала на рядом зависшего и язвительного Ахава, но Кинич всегда заверял её, что бояться нечего, и что этот мелкий комар питается исключительно и только его кровью. И крошка Качина успокаивалась.       — Вот так? — язык Кинича прошёлся по леденцу от самого низа и до самого верха. Он задержался на сладком кончике и, покружившись у выпирающих изгибов, покинул его под в миг замолчавшего Ахава.       Прошло долгих секунд десять, прежде чем Ахав, не выдержав, попросту не крикнул в потолок их комнаты от своей бесполезности:       — А-а-а! — ну, это точно возымело какой-то эффект, и, очевидно, Ахав переиграл сам себя.       Кинич усмехнулся, прикрыл тонкую улыбку ладонью и пару раз покачал карамельной палочкой в воздухе.       — Ахав? Держи.       Он выдал в его маленькую пиксельную лапку конфету. Ахав обхватил её за деревянную палочку, хотя и не сразу, и Киничу пришлось подержать её так некоторое время, пока Ахав не "ожил".       — Кинни, я не хочу кон... — слова застряли в его пиксельном горле, или откуда там доносился его голос, когда Кинич, убрав свои пряди волос за ушки, не наклонился и не повторил прошлый жест. Язык скользнул вдоль слегка утолщённого основания, нарочито медленно пробежал вверх по ребристой поверхности, пока хозяин его пристально рассматривал висящего и зависшего в одном положении крошку Ахава. — ...Кон... конфету. Не хочу конфету, Кинни! Я хочу тебя!       Кинич отнял язык от леденца и пару раз похлопал милого глупыша по голове. Всего лишь средний палец попал по его зелёному гребню, а остальные легли куда-то на затылок и лицо. Мордашку?..       — Ахав, это невозможно. Ты, ну... слишком маленький и... плоский?..       — Ты меня обидеть пытаешься?! — возмутился Ахав, резко изменяя свой окрас на ярко-красный, отражая гневное эмоциональное состояние. — Ты думаешь, я слишком мелкий, да?! Что ни на что не способен?!       — Что ты, Ахав, — слабо улыбнулся Кинич, что не особо прикладывал сил, чтобы его успокоить. Всё-таки заводить Ахава было каким-то приятным извращением, даже когда тот не был в человеческой форме. — Мы ведь семья, я бы никогда так не подумал, но на данный момент ты не можешь порезвиться со мной своими двумя членами по причине их отсутствия. Жаль. Правда жаль...       — Р-р-р... — заприметив издевательский прищуренный взгляд Кинича Ахав ткнул леденцом ему в щёку. А затем ещё раз, найдя в этом занятии что-то забавное. Да и ещё пару раз, поскольку Кинич не сопротивлялся и лишь слегка отклонял голову, когда это происходило. Ахав стал заводиться, размахивая глупой сладостью в своей лапке. — Да в жопу эти леденцы!       — Как скажешь.       Ахав, посмотрев сначала на конфету, а затем на непринуждённо сидящего на кровати Кинича, воспринял эту идею на полном серьёзе.       — Разденься. Сними своё тряпье, Кинни.       Кинич опешил, когда и в его голове стали возникать эти безумные образы с конфетами в заднице. С другой стороны, ну как ещё можно было с ним хоть чем-то заняться?.. Ни поцеловать толком, ни почувствовать как следует. Ничего. Ахав мог только пищать как комар, да просить кушать. А ещё он мило сворачивался клубком когда спал рядом с Киничем. Плоским клубком, но клубком ведь! И Кинич в ответ обнимал своего любовника и сладко засыпал.       — Кинни, ну давай уже! — Ахав снова ткнул в него леденцом, но в этот раз Кинич повернул к нему голову и тут же обхватил сладкий ствол губами.       Мягко посасывая и вскидывая на смущённого Ахава возбуждённый взгляд, Кинич с горем пополам согласился на его план. Взяв леденец за щеку он ухватился за пояс штанов, расстегнул пряжку и молнию под пристальный, хотя и всё ещё попеременно недовольный взгляд Ахава виднеющийся из-за пиксельных тёмных очков, откинул штаны и трусы на край кровати и снова сел на неё. Сладкая слюна уже скопилась на губах, и стоило Ахаву вытащить конфету, как Кинич облизнулся и дотянулся до той самой баночки.       — С ней. Не думай, что я позволю без неё, Ахав.       — Тц. Нет бы просто обсосать как следует и не лениться!       — Вот сам бы и сосал, — язвит Кинич ложась на спину.       Он открыл баночку и подцепил на пальцы немного смазки, приступая к собственной растяжке. Пальцы скользнули вдоль подрагивающего в предвкушении неизвестных ощущений члена, прошлись под яичками — Кинич тут же припомнил их первый неловкий секс, когда Ахав, негодуя в человеческой форме, пытался разобраться, где там "нужные и подходящие" под него органы — и прижал подушечки к сжатому колечку мышц.       Он усмехнулся, решив "топить" его и дальше:       — А, ну да, у тебя же даже губ нет. Ахав, даже сосёшь ты как-то ху...       Ахав наверняка прищурил точки, то есть, глаза, и теперь смотрит на него с полным недовольством. Хорошо что Кинич, хныкнув и проскользнув в себя одним пальцем, да запрокинув голову — этого не видит. Да и какие-то губы у Ахава были, но вот для того, чтобы он мог взаимодействовать с предметами на подобном уровне — те так же должны были быть пиксельными, плоскими. Кинич пока плоским становиться не собирался, а Ахава вполне устраивал сок, что его хозяин стал делать для него из свежих фруктов и ягод, а не из подпорченных, как это было ранее. Эти соки Ахав специально преобразовывал и наслаждался своим напитком.       — ...Бесишь, — шикнул Ахав. Он подлетел, подцепил его налобную повязку и опустил ту на глаза.       Кинич хмыкнул, ощутив как взор его застилает тьма. Да, наверное, так лучше. Ещё бы голос Ахаву вернуть на тот самый, по-настоящему взрослый, с которым у него связано не одно воспоминание, а не этот писклявый и комариный.       Ахав не мешал ему, и Кинич вдоволь себя растягивал. Он то прогибался в пояснице когда наталкивался подушечками на простату, то сжимался, добавляя второй палец, то, положив руку на свой стояк хотел было сделать пару движений, но тут к его приоткрытым губам прижался тот самый леденец.       Кинич охнул, открыл рот и позволил языку пройтись по его кончику. Осторожно, с некоторой опаской, беспокоясь что Ахав, как обычно, не будет знать меры и попросту протолкнёт сладкую палочку до самого горла, да заставит сосать и давиться. Но он лишь повёл ею чуточку дальше и Кинич обхватил ствол губами, смачно посасывая и пыхтя от собственных смешанных чувств.       Дрочить и растягивать себя, попутно сосать далеко не толстый и не два члена Ахава, а лишь несчастную сладкую палочку — казалось едва ли не верхом извращения. Впрочем, когда в прошлом он позволил Ахаву стать к нему ближе, он тут же пришёл ко мнению, что с головой его что-то не всё в порядке.       В какой-то момент, который Кинич не очень отследил, одна сладкая конфета сменилась другой. Кадык дёрнулся когда он кое-как сглотнул приторно сладкую слюну, а в другой момент между своих пальцев, что ласкали нежнейшие стеночки, вдруг проскользнуло то, что, очевидно, нескольким ранее было во рту у Кинича. Он содрогнулся и нехотя вытащил мокрые пальцы, из-за чего ребристый леденец глубже вошёл в его анус. Он сплюнул в сторону тот, что был во рту, освободил свой язычок и прикусил губу.       Тело пробрало дрожью когда ребристая и обильно смазанная в смазке и слюнях палочка крутанулась внутри крепко обхвативших её стенок. Пальцы вцепились в простынь, он запрокинул голову и глухо простонал под смешок Ахава.       — Вперёд? Или назад, Кинни? — издевательским, шелестящим голоском поинтересовался тот и стал медленно вытягивать леденец.       Кинич старался представлять между расставленных ног не чёртового пиксельного дракона, а того самого Ахава, что в другое время вбивался в его тело без какого-либо сожаления, что втягивал в поцелуй тогда, когда дышать становилось уже невозможно, что до безумия любил нагнуть его в любом людном месте и жёстко оттрахать.       Крупная дрожь стала сопровождаться его частыми и плохо сдерживаемыми поскуливаниями. Он вжался щекой в подушку, выгнулся в пояснице, и из его головки стала струями бить сперма.       — Кинни... — как-то едва ли не грустно и разочарованно прозвучал Ахав, пока не стал предъявлять ему на полном серьёзе: — Это всего лишь чёртов леденец! Он даже не живой! Какого ты уже кончил, да ещё и с таким наслаждением?       Кинич не успел как следует отдышаться, не то чтобы подумать и ответить, как Ахав резко вытащил ребристую палочку и сорвал с губ завалившегося на бок парня скулящий звук.       — Ахав, ну п-прости, — прерывисто ответил он. — И чем ты недоволен? Я же представлял тебя, королевское твоё чёртово величество, а не кого-то ещё.       — Мне не нужна другая причина для недовольства, Кинни, — гневно проскулил тот, а в следующую секунду охотник ощутил на себе цепкую хватку.       Запястья до боли стянуло, руки заломило за спину, а самого его неведомая сила перевернула и поставила на колени, уткнув лицом в подушку.       Хвосты налобной повязки, что по-прежнему перекрывала Киничу обзор, взметнулись и осели на его напряжённых плечах.       — Ахав! — выразить своё замешательство от испуга ему не дали. Цепко взявшие его за лодыжки не то лианы, не то верёвки, с силой раздвинули ноги, и едва приставший Кинич снова рухнул на подушки и до ноющей боли прогнулся в пояснице.       — Что? Вставлю в тебя сразу все, раз так нравится!       Угроза стала воплощаться сразу после сказанных им слов. Скользнувший меж ягодиц кончик конфеты недолгое время тёрся у краёв влажного ануса, дразнил дырочку, пока не вошёл на всю длину в содрогнувшегося Кинича. Стенки вновь обволакивали ребристую палочку, чья извилистая поверхность стала приносить ему чрезмерное наслаждение, ведь он ещё не успел отойти от прошлого оргазма.       — А-ах! — вышло хрипло, каждый звук, не то что слово, давались с трудом из-за того, что он поджимал губы и утыкался ими и носом в подушку, пытаясь заглушить постыдные звуки. Он едва не задохнулся, когда леденец резко вытянулся из него до половины и снова толкнулся в самое его нутро. Было жарко, стыдно и в то же время безумно хорошо. Потому что он соскучился по такому Ахаву. Он сипло попросил: — Вставляй... ещё... Вставь мне как следует, Ахав...       Кинич хотел быть таким с Ахавом, когда ситуация выводила его самого на этот уровень. Когда не имело значения, насколько его слова звучали жалко, ведь это только подстёгивало Ахава, и вскоре краёв растянутой и хлюпающей дырочки коснулся второй леденец. Он принял его, когда первая палочка немного отодвинулась назад и позволила второй скользнуть внутрь. Он попытался вскинуть руки вперёд и обхватить подушку, но конечности по-прежнему были крепко связаны и прижаты к пояснице, заломанные до покалывающей боли по всему телу.       — Хо-хоу, Кинни... — ехидно пропел Ахав, заметив как извивающийся на кровати Кинич пытался податься назад, навстречу его движениям. — Неужто всё ещё мало? Хочешь третий?       — Близко, но не там... — скулит Кинич. Третий леденец вскоре оказывается прижат к его заднему проходу. Он замирает, прикусывает губу и с низким и протяжным стоном принимает в себя третий.       — Ну а теперь? Достаточно, Кинни? — глумится Ахав, что задаёт хаотичный, дикий темп каждой конфетной палочкой в его растянутое отверстие, жадно вбирающее в себя сразу три ствола. Из него течёт смазка, его собственные соки и липкий подтаявший леденец. Жидкость срывается с его тяжёлых яиц и падает на их двухместную постель. Кинич жалел только об одном: что он не чувствует рук Ахава, его губ, его "настоящего".       Сквозь собственный скулёж он снова просит его:       — А-Ахав, дай мне себя... Что-нибудь...       И он получает. Внезапно, в его сжатый кулак стучится маленькая пиксельная лапка которую он тут же хватает и сжимает. Хочется поблагодарить за внезапное понимание, за то, что Ахав стал к нему прислушиваться, за то, что он вообще рядом, но получается только снова жалостливо поскуливать, когда Ахав, пусть и не собственными членами, но задаёт тот быстрый темп от которого у него сносит крышу. Он не старается говорить, а только давится воздухом и сипло скулит, едва осознавая, что сжимает в своей руке маленькую, но такую родную лапку. Его собственная кожа пылает и блестит от пота, а подушка под ним уже мокрая и липкая из-за слёз и слюней.       Его голос снова срывает на череду жалких стонов и всхлипов, когда одна из трёх конфет немного поворачивается своим ребром и совершает мучительно сладкие фрикции о чувствительный бугорок. Напряжение в мышцах ног усиливается до предела, плечи сводит судорогой, внутренний комок нервов наконец расплетается и дарит его уставшему телу освобождение.       Он оседает на смятой постели, прижимается щекой к подушке, тяжело дышит пытаясь прийти в себя и вернуться к реальности после столь сильного оргазма. По телу всё еще пробегает дрожь от лёгкого дискомфорта и остатков наслаждения, а нутро саднит из-за растянутости после леденцов, которые Ахав аккуратно вынимает по одному. Кинич чуть ослабляет хватку вокруг пиксельной лапки и снова в благодарность сжимает её.       — Кинни? — слышится за спиной пока он пытается отдышаться. — Ты как?       — Скучаю по тебе, Ахав, скучаю, — признаётся он и, когда путы ослабевают, Кинич переворачивается на спину, скидывает с себя влажную от пота и слёз повязку и даже успевает рассмотреть те самые пиксельные и распадающиеся в воздухе зелёно-чёрные путы, прежде чем с силой жмурится от непривычного света.       — Ну, рад слышать, что ты всё ещё признаёшь во мне... любовника, — Ахав всё равно недовольно фыркает и по-собственнически устраивается у него на груди. Как домашний кот. Кинич его лениво поглаживает по зелёному гребню, зная, что совсем слабые оттенки ощущений его пиксельная форма способна улавливать. Он молчит, не зная, что ещё сказать, но всё-таки смущённо выдавливает из себя: — Я тоже, Кинни.       — Только не смей говорить Качине, что ты делал с этими леденцами...       — А то что?       — Просто ни слова.