Дым и зеркала

      Это конец.       Так подумал Фуго, глядя вслед своей команде, своим друзьям. Хотелось докричаться до них, орать так, чтобы Наранча непременно вернулся с желанием начистить ему рожу, а Буччеллати кинулся их успокаивать. Чтобы Миста смеялся на ними, а Аббаккио вымученно закатывал глаза. Хотелось. Но Фуго замер в оцепенении, в горле запершило, а глаза предательски защипало.       Он убьёт их.       Эта мысль вгрызалась в сознание, как некормленная дворняга. Но Фуго не мог ничего с собой сделать. И каждой секундой своего бездействия он приближал их смерть. Дыхание зачастило, сделалось почти паническим.       Паннакотта очнулся только тогда, когда лодка Буччеллати уже давно скрылась за излучиной канала. Тогда, когда стало слишком поздно что-то менять.       Он только что убил их.

***

      Возвращение в Неаполь случилось, кажется, только благодаря череде случайных совпадений, на которые, впрочем, Фуго почти не обратил внимания. Все его мысли были сосредоточены вокруг команды и их самоубийственной миссии. Нужно было вцепиться в них зубами, руками и ногами — как угодно, только не дать им уйти. Не дать уйти Буччеллати, а без него не пошли бы и остальные. Использовать свои хвалёные мозги и предложить другой план, хоть какой-то — ни Бруно, ни, тем более, Джованна, если Паннакотта действительно понимал, человеком какого нрава тот является, не отказались бы от цели. Но если бы Фуго был быстрее, хитрее, сообразительнее, может… может, тогда бы он смог уберечь их. И теперь, если, и Боже, только бы это было «если», а не «когда», с ними что-то случится, его вина едва ли будет меньше вины тех, чьими руками свершится это «если».       Фуго верил в Буччеллати, иначе просто и быть не могло.       Фуго, безусловно, доверял Буччеллати. Настолько, что, возможно, был готов принять почти любое его слово за чистую монету, пусть даже и пуская привычную рациональность в расход.       И, Фуго, конечно, был верен Буччеллати. Впрочем, видимо, не бесконечно.       И это было до ужаса странно. Бруно не был просто «хорошим» лидером — для таких, как он, человечество придумало слово «прирождённый». Даже беря во внимание его принадлежность к Пассионе, едва ли Фуго встречал кого-то более достойного последователей предводителя, чем Бруно. Так что же остановило его? Неужели просто страх? Перед смертельной неизвестностью, да, но разве была эта неизвестность хотя бы вполовину так мучительна, как риск потерять всех и всё? Теперь, прокручивая всё то, что он сказал товарищам тогда, Паннакотта сильно в этом сомневался.

      

***

      Пожалуй, при нынешних обстоятельствах, решение вернуться в Неаполь, было едва ли не вторым в рейтинге бредовых идей. Разумеется, после того, что приняла команда. Однако Фуго быстро забыл про эту мысль — сейчас, когда всё внимание босса было приковано к бунтовщикам, он не стал бы привлекать к этому делу ещё больше людей. Даже напротив, именно сейчас, вероятно, капо заваливают своих солдат всё новой и новой работой — какой угодно, лишь бы те не прознали о Триш или о бунте Буччеллати. А вот Фуго едва ли представлялся угрозой хоть для кого-то. «Ну и зря», — прокомментировал бы наверняка Аббаккио, и оказался бы неправ.       Бруно — выдающаяся личность, а сменив почившего Польпо, он приобрёл и соответствующий личности статус внутри семьи. А Фуго был его первым солдатом, тем, с кого началась их банда. И если все, кто знал Фуго, само собой, знали и Бруно, то и часть тех, кто знал Буччеллати, разумеется, не могла не знать и его первого подчинённого. Потому-то идея сделать вид, что всё, в том числе и возвращение без команды, является частью и условием нового задания сверху казалась наиболее адекватной.       Вопрос, что же делать, отпал сам собой. Фуго будет поддерживать иллюзию нормальности до тех пор, пока не вернутся ребята. Дальше — по обстоятельствам. Но сейчас главное — не дать никаким усилиям Буччеллати пойти прахом, хотя бы в меру возможностей. И для этого во всём Неаполе — от общественных парков на севере и до самых доков на юге — существовало только одно место.       Фуго возвращался к началу. Неаполь встретил его пасмурным утром и вывеской Либеччо.