вкус пряной колы под горькие травы

      молодому актеру, что даже в близком кругу скрывал свое настоящее имя, предпочитая сохранять статус «загадочного и туманного», как окрестили его влюбленные фанаты, в последнее время не удавалось зарядиться всеобщим весельем в преддверии новогодних праздников. единственным компаньоном была поднадоевшая, но все еще до чертиков любимая работа — к тренировкам и съемкам азик, стоит признать, приступал уже с меньшим энтузиазмом, но занятия эти все еще приходились ему по душе. общение со своими фанатами он возлюбил сильнее всего — это, можно признать, действительно приносило ему радость, спасая от зимней меланхолии по вечерам. людям будто удавалось увидеть состояние актера сквозь его маски и тактично поддерживать, одаривая азика так нужной ему заботой, похожей на давно забывшее чувство, вызывать которое удавалась только одному человеку. какому именно человек — митрохин и сам не знал, возможно, что он даже не существовал, потому что в жизни с ним это никогда не происходило. нет, конечно, его поддерживали многие, если не учитывать зрителей — коллеги, родные, друзья, но ощущаются они совсем иначе. то будто был человек более близкий, будто предназначенный ему судьбой, как обычно это бывает в подростковых любовных романах. азик никогда не думал, что будет их читать. азик их читал. и, конечно же, азик никакими психическими расстройствами не страдал, не нужно списывать все на них!       он просто думал, что ебнутый. ебнутый в край, как шептал ему чужой, но знакомый голос, это навязчивое «ебик». все чаще его сны, если не считать этот вкрадчивый голос, говорящий, что азик что-то должен, посещал этот непонятный силуэт, разглядеть который актеру не удавалось, как бы сильно он этого ни хотел. азик пытался — честно пытался — но все, что он мог увидеть детальнее — светлые волосы, которые, как ему казалось, очень приятно перебирать пальцами, аккуратно закручивая кудряшки, пока их обладатель лежал бы у самого азика на коленях. и он честно пытался вспомнить хоть одного знакомого блондина — их было немало, конечно — к которому можно было допустить что-то настолько близкое, личное, которое парень еще никому не позволял. каждый раз что-то ноющее внутри не позволяло подпустить кого-то близко к себе на уровне отношений, будто то был не он, не тот загадочный незнакомец из сновидений, пробуждающий непонятное глубинное чувство, не тот, кого азик хотел отыскать в мире реальном, а не видеть царстве морфея в качестве размытого пятна. все чаще азика посещало ощущение, что он знает этого незнакомца. знает предельно хорошо, будто тот был ему родственной душой, как бы банально это ни звучало.       в последнее время азик очень выматывался. постоянные съёмки и ночная беготня медленно выводили парня, и он всё чаще начал срываться на коллегах и друзьях. в последствии азик осознал, что испытывает сомнительные провалы в памяти, которых раньше он не замечал. напряженная обстановка и попытки вспомнить что-то важное доводили лишь до головной боли, но обращаться к специалисту он не желал — азик, может, и ебнутый, но не псих. хотя в этом он тоже стал сомневаться — разве нормальным людям будут сниться крылатые нечто? ангелы — или что-то в этом роде, — которые сражаются с какими-то демонами, желающие противостоять самому сатане и отменить конец света? зачем ангелам помогать демонам, или что вообще происходит в голове митрохина, если во снах, где он мог видеть себя миллиардером, он видит это?       однако, стоит признать, такие сны не вызывают отторжения, наоборот — все чаще азику кажется, что тот размытый силуэт незнакомого блондина как-то связан с этой хероборой. но как? … азик был всерьез готов обратиться ко всяким гадалкам и ясновидящим, лишь бы он получить ответ. ну а что это такое? он уже постоянно раздражен — вспомнить не получается, а очень хочется. азик уверен — вспомнит этого человека и сможет сложить весь паззл. он нервно теребил край футболки, сидя на неудобном стуле в своей тесной квартирке. квартира, в которой, казалось, каждый предмет кричал о его хаосе и усталости. пустые бутылки из-под энергетиков, разбросанные носки, стопка сценариев, заваленная сверху пачкой непонятных бумажек с каракулями, — все это создавало ощущение сюрреалистической свалки, отражающей внутреннее состояние ее обитателя. а тот человек бы отругал и помог навести порядок.       сон снова вернулся к нему, окутывая тяжёлым, липким кошмаром. он вновь видел их — крылатых существ, сверкающих, как осколки льда в лучах закатного солнца. ангелы с безупречными лицами и сияющими мечами сражались бок о бок с демонами, чьи лица были скрыты тьмой, а тела извивались в ужасающих гримасах. но это была не битва добра и зла в привычном понимании. здесь всё было перепутано, и ангелы, среди которых он отчётливо выделял одного, с мягкими чертами лица и волосами цвета пшеничного поля, казались… союзниками демонов. этот ангел, постоянно мелькавший в его снах, был необычен. он не излучал святости, как остальные. в его глазах азик видел не божественное спокойствие, а нечто иное — скрытую печаль, загадку, притягательность, от которой невозможно было оторваться. азик, до этого момента считавший себя атеистом, начал задумываться о природе своих видений.       митрохин помнил, как во сне его пронзало чувство узнавания, будто он уже встречал этого ангела раньше, в другой жизни, в другом мире. чувство глубокой, тёплой связи, привязанности. имя, прозвучавшее где-то на краю сознания, — даниэль. проснувшись в холодном поту, азик сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоиться. голова раскалывалась от напряжения. он провёл рукой по лицу, потерев глаза. в зеркале отразилось измождённое лицо с тёмными кругами под глазами.       размытый силуэт блондина из его воспоминаний снова возник в его голове. в этой фрагментарной картине памяти не было лица, только светлые волосы, какие-то очертания фигуры, чувство близости, теплоты… и невыносимая, мучительная пустота на месте всего остального.       азик начал рыться в своих вещах в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы помочь ему восстановить утраченные воспоминания. он перебирал старые фотографии, письма, записи в блокноте — всё безрезультатно. пустота. безграничная, пугающая пустота. отчаяние охватило его с новой силой. он начал копаться в себе, искать в своей прошлой жизни хоть какие-то подсказки, но всё было тщетно. он словно стал другим человеком, живущим чужой жизнью, не помнящим своего прошлого, не понимающим своего настоящего.       и в этот момент азик понял, что надо что-то менять. как бы он не хотел это делать, выбора у него не было. он решился… митрохин нашёл в интернете номер гадалки с положительными отзывами. сначала он смеялся над собственной идеей, считал её глупой, но отчаяние было сильнее. ему нужна была хоть какая-то надежда, хоть какое-то ощущение контроля над своей ускользающей памятью из прошлого.       женщина, представившаяся бабой зиной, приняла его в своем доме, заставленном старыми вещами и ароматическими свечами. ее глаза казались пронзительными, словно она смотрела сквозь него, в самую глубину его испуганной души. он поежился.       «ебик, ты совсем с катушек слетел.» — елейно пролепетал в голове знакомо-незнакомый голос, на что азик лишь мысленно согласился. пора в дурку.       сеанс проходил под мерный стук часов и шёпот зины, произносившей какие-то заговоры и заклинания. азик почувствовал тошноту и головокружение. перед его внутренним взором снова промелькнули образы ангелов и демонов. даниэль стоял рядом с ними, его лицо было более чётким, чем во сне.       — ты ищешь своего ангела-хранителя, — прошептала зина, глядя на него с неприкрытым сочувствием. — он показан тебе не просто так. он — ключ к твоей памяти. он — твоя судьба.       азик замер, словно окаменев. ангел-хранитель? судьба? звучит как дешевый фанфик, но в его сердце затеплилась слабая искра надежды, а мысли роем пронеслись в его уставшем сознании. гадалка дала ему несколько засушенных трав, сказав, что они помогут ему вернуть память. азик в такое не верил, но все равно взял их.       выходя из дома гадалки, митрохин чувствовал себя растерянным, но в то же время охваченным каким-то необычным оптимизмом. он понял, что путь к восстановлению памяти лежит через понимание своих снов, через поиск этого ангела даниэля.       

***

      азик, закутавшись в тонкий, почти невесомый шарф, сидел на холодной лавочке рядом с набережной. закат, уже скрывшийся за горизонтом, оставил после себя лишь бледные серовато-розовые полосы на небе, которые медленно гасли, уступая место наступающей ночи. скованная льдом река казалась неподвижной, огромной застывшей глыбой, лишь изредка потрескивающей под напором холода. снежинки, лёгкие и пушистые, как перья, танцевали в неярком свете фонарей, оседая на его тёмном пальто, на волосах, на крышке банки с колой, которую он вяло сжимал в руке.       травы гадалки, пахнувшие горьковато-сладким настоем, немного помогли. сны, прежде туманные и бесформенные, стали яркими, наполненными деталями, как старые, чуть выцветшие фотографии. он видел сатану, своего мессира, лицо которого, несмотря на весь ужас и могущество, было знакомо, как лицо близкого друга или врага, утраченного где-то в пучине забвения. он видел разрушения, конец света, ощущал ужас и безысходность, а потом — свою роль в спасении, в предотвращении катастрофы. отрывки разговоров с даниэлем всплывали в памяти, как крупинки золота в стремительном потоке воспоминаний. но целостная картина оставалась недоступной, размытой, как изображение в старом запотевшем зеркале.       кола, сладкая и газированная, оказалась единственным утешением в тот вечер. он почти не чувствовал её вкуса, его разум был занят поисками, бесполезными и изнурительными поисками пути к даниэлю. напряжение от репетиции, от неудачных попыток восстановить утраченную память сжимало его в тисках.       из глубокой задумчивости его вырвал голос. знакомый, необычайно знакомый, пробившийся сквозь шум ветра и шепот снега. словно тонкая нить, соединяющая прошлое и настоящее. одно простое, глупое, но отчего-то до боли родное: «вкусно?»       вопрос прозвучал тихо, с лёгкой иронией, с ноткой того самого подозрительного знакомства, которое заставило Азика вздрогнуть и медленно поднять голову, готовясь увидеть того, кто разделил с ним горький вкус забвения и сладкую надежду на возвращение.       — данька… — прошептал азик, и голос его дрожал, как осиновый лист на ветру. имя сорвалось с губ, словно птица, вырвавшаяся из клетки долгого молчания. он смотрел на даниэля, не веря своим глазам. его лицо, такое родное, такое долгожданное, расплывалось перед ним в слезах, смешиваясь со слепящим светом внезапного узнавания. — мурзилка, чёрт возьми, ты идиот! — рявкнул азик, но в его голосе уже не было упрёка, только облегчение, смешанное с нежностью и яростью одновременно. он отбросил все сомнения, всю осторожность последних недель. руки сами потянулись к даниэлю, крепко-крепко обнимая его, словно боясь, что тот снова исчезнет.       даниэль, ошеломлённый, но явно довольный, ответил на объятия, прижимая азика к себе. сила эмоций демона оказалась слишком велика — они рухнули в мягкий снежный сугроб, и смех, громкий и заливистый, сорвался с губ митрохина, смешиваясь с тихим смехом даниэля. снег облепил их, холод пробирал до костей, но им было тепло, невероятно тепло от долгожданного воссоединения. они валялись в снегу, как дети, барахтались в нём, смеялись, словно избавились от тяжёлого груза, давнего бремени недосказанности и разлуки.       когда смех немного утих, азик поднял голову, его лицо раскраснелось от холода и эмоций. слабый свет фонаря освещал его лицо, выхватывая из полумрака блеск слёз на щеках. он смотрел на даниэля, и в его глазах бушевал шторм чувств. немедля ни секунды, азик наклонился и поцеловал его. поцелуй был отчаянным, страстным, полным невысказанных слов, огромной любви и облегчения. снежинки падали на них, покрывая тонким белым покрывалом их объятия, становясь свидетелями их воссоединения, запечатлевая этот момент в тихой зимней ночи.       …все-таки судьба существует.