Звезда

Слава никогда не считал себя обжорой. Да, он любил поесть, особенно вкусно, — а кто ж этого не любил? Но всё-таки всегда держался в каких-то рамках. Не страдал от постоянного желания напихать что-то в рот, не глядел с тоской на продуктовые магазины, когда выходил на прогулку… Так что сегодняшнее отчаянное стремление непременно съесть хоть один салатик до заветного праздничного времени едва-ли можно было оправдать ненасытностью. Скорее, оно было продиктовано природной любовью к нарушению установленных правил, страстью к первозданному, истинному хаосу, или, может быть… — Слава! Слава невольно вздрогнул от неожиданности. Похоже, что напрасно он считал себя самым умным и проснулся пораньше, — Артем уже был на ногах. Может, он попросту предвидел, что драгоценным салатам грозит опасность? Но почему тогда просто не остановил его ещё утром? В конце концов, он отлично знал все способы, которыми Славу можно отвлечь от чего угодно… — Слава! Снова повторили из зала. Слава с тоской глянул на салат. Манящий и такой привлекательный, он стоял прямо посередине, так и прося, просто умоляя попробовать хоть ложку… — Слава! В голове Артема наконец послышалось возмущение. Слава вздохнул и, проклиная себя за то, что великая любовь (и нежелание выслушивать претензии за глухоту в канун нового года) победила натуру антихайпа, направился к двери. Впрочем, как направился, так и замер в непонимании. В комнате, откуда только что раздавались голоса, совершенно никого не было. Ни одной живой души! Только диван, телевизор, выключенная гирлянда на стенах… — Я здесь. В голосе Артема послышался смешок. Возмущенный таким издевательством, Слава резко повертел головой, упёр руки в бока и… Обнаружил, что за время, в которое он сладко спал, Артем умудрился затащить в зал ёлку, несколько коробок новогодних игрушек и кучу мишуры. Собственно, под этим обилием цвета Артем и оказался. Или, точнее, предположительно оказался, потому что головы Слава так и не разглядел. Он подошёл ближе. — Да? — У меня к тебе вопрос! Вопросы от Артёма Слава, вообще-то, любил. Они никогда не носили в себе никакой идиотской, сложной подоплёки вроде «любил бы ты меня, если бы я был червем?» Слава бы, конечно, любил. Хотя следовало бы провести серьезные исследования, чтобы понять, как с червем записывать Глеба и Рауля. — Да? Он приподнял брови и с интересом уставился на силуэт, проглядывающийся в мишуре. — Красный или синий? Артем выглянул из-под завалов мишуры и высунул из большого цветастого новогоднего пакета два совершенно идентичных, за исключением цвета, шара. Казалось, этот вопрос воспринимался им со всей серьезностью: он нахмурился, цокнул языком и принялся поочередно примерять их к елке. Может, это имело бы хоть какой-то смысл, если бы на ней уже не висели все остальные шары, — и красные, и синие, и даже золотые. Слава окинул эту картину внимательным взглядом, — может, в цвете шаров скрывался потаенный, но очень важный посыл, который не разглядеть сразу? — и, не обнаружив никакой существенной разницы, скорбно вздохнул: — А это важно? Артем разочарованно покачал головой. — Конечно, важно! — он даже открыл было рот, явно намереваясь пуститься в объяснения, но потом вгляделся повнимательнее в выражение Славиного лица и снисходительно махнул рукой, — Ладно, повесь-ка лучше звезду! — Ты моя главная звезда. Обрадовавшись, что страшные тяготы выбора обошли его стороной, отозвался Слава. Артем заулыбался. — Ты всем парням это говоришь? — Только тем, с которыми встречаю новый год! Слава состроил серьезное лицо. Делать Артёму комплименты ему нравилось, — тот всегда совершенно очаровательно расцветал, становясь нежным и ласковым, как домашний кот. И выражение лице у него тоже становилось абсолютно кошачье: такое восхитительно самодовольное, что тянуло почесать за ушком и усадить на колени. Обычно Слава себе в этом удовольствии не отказывал, но сейчас… — Звезда, Слава. Деловито напомнил Артем, покосившись на верхушку ёлки. — Звезда так звезда… Подожди. А чё она плешивая-то такая? Слава повертел фигуру в руках. Звезда, на полке магазина казавшаяся очень даже привлекательной и красивой, на проверку оказалась… Ну, плешивой и оказалась, что тут можно было сказать? Краска слезала с нее с каждой стороны, как ни покрути. Артем подошёл ближе и всплеснул руками: — Твари! Это ж надо… Подсунули нам какую-то хуйню. Что ж теперь… Он возмущённо топнул ногой и показался так искренне, по детски расстроенным, что у Славы на мгновение сжалось сердце… Действительно, разве можно такое продавать в новый год? Тем более Артёму! — Ща, погоди! Слава помчался в спальню. На этот раз у него почти не возникло соблазна сожрать салат, — голова была заполнена образом новой, совершенно восхитительной идеи. Он достал старые, почти засохшие акварельные краски, налил воды и принялся прямо пальцами, безо всякого стеснения, разукрашивать звезду. Жёлтая краска, правда, не подходила, — у неё был какой-то совсем блеклый, не новогодний оттенок, — а красная и оранжевая почти закончились. Славу, впрочем, ничего не смутило. Он всё творил и творил, — идея казалась настолько безупречной, что ей не было равных. Закончив с разукрашиванием, Слава снова вернулся в зал. — И что это? Удивился уже выпутавшийся из мишуры Артем. По виду почти перестал расстраиваться и злиться из-за продавцов, — наверное, куда больше его заволновало то, куда пропадал Слава. Может, поэтому он и не сразу сообразил, в чем дело? — Как что? Наша звезда! Слава гордо улыбнулся. Артем посмотрел повнимательнее, нахмурил брови… И тут же принялся громко, заливисто смеяться, — Слава даже заслушался, так уж это у него получилось красиво и ласково. Потом Артем взял звезду, самостоятельно поставил её на ёлку, — возражения о том, что она ещё не досохла, он слушать отказался, — и страстно поцеловал Славу в губы.

***

— Вообще-то я тогда просто сказал, что радужная звезда это уж слишком… С удивительным спокойствием заметил Артем, глядя в округлившиеся глаза гостей. Даже те, кто вначале перешептывался и не хотел слушать эту историю, теперь выглядели крайне вовлечёнными. Слава недовольно фыркнул: — Но моя версия куда романтичнее! Я бы даже снял такой клип… Все засмеялись. А Артем тихо, едва слышно добавил: — А я лучше бы снял про то, что было потом.